Глава 14

Король обещал приехать в конце месяца, и мы в целом все успевали. Даже портреты успокоились, когда мы им в сотый раз пообещали, что официально представим их королю как своих помощников и хранителей факультетов.

Мы просыпались с рассветом и падали в кровати уже под лунный свет — и каждый день между этими двумя холодными точками был заполнен до краёв. Пыль лежала на языке вместо сахара, смола пахла сильнее моих духов, руки всегда были чем-то заняты. Мы наконец-то были командой. Но мне приходилось напоминать себе об этом всякий раз, когда я встречала его взгляд.

Стайхон говорил мало. Я — тоже. Наши фразы, словно крупные камни, приходилось перекатывать изо рта в воздух — тяжёлые, угловатые, с острыми краями. «Подай крепёж». «Держу». «Осторожно». «Не туда». «Так лучше?» «Да». И всякий раз эти слова превращались в односложные мостики над пропастью, которая вдруг пролегла между нами.

Радовало одно, свободного времени чтобы подумать, или, не дай демоны, отдаться грусти, не было. Мы постоянно были чем-то заняты.

Мыли всё. Сверху донизу. Узкие лестницы, где вековая паутина сжималась в серые комки; своды, где копоть от старых факелов сделала небо ниже; окна, которые впервые за годы увидели тряпку и свет. Доспехи в галерее ожили и снова стали стальными, а не трухлявыми. Петли заскрипели — и заблестели маслом.

Дин построил себе настоящий мир из проводов, белых керамических изоляторов и тонких стеклянных трубок. Его приборы разрастались, как лоза, цепляясь за балки, прорастая в стены, распускаясь медными шестерёнками. Они жужжали тихо, как осиные ульи, излучали теплый, обнадёживающий свет, от которого тускло светились наши усталые лица. Он объяснял, что это — стабилизатор потоков, а это — ловушка для лишней энергии, а это — всего лишь красивый манометр, но без него никак. Я держала ему лестницу, подавала отвёртки, считала секунды, когда он просил.

С огромным стеклом, которое случайно разбила Арея, было сложнее. Мы заказали через короля новое, и пока оно изготавливалось, мы заколотили проём щитами. Сквозняки шуршали в замке, как шепчущие предки, и я вздрагивала всякий раз, когда ветер гулял по пустым залам. Еще и портреты все время лезли с советами под руку. Стайхона они, кстати, так и не простили, и между ними пролегала холодная война тишина.

В то день, когда нам наконец-то доставили стекло, мы вдвоём со Стайхоном оказались на лесах. Он молча подал мне присоску, молча проверил крепежи, молча принял от меня край стекла. Ладони у него были горячие и сильные. Мои — холодные и липкие, и это было не только от высоты. Когда стекло встало в паз и щёлкнуло, я позволила себе вдохнуть. В отражении я увидела нас двоих — размытых, наложенных друг на друга. И опять — зачем? Зачем он сказал то, что сказал? Хотел уколоть? Оттолкнуть? Проверить, сломаюсь ли?

Иногда было почти легко. Например, когда Лик собирал всех, поднимал как знамя чашку с чаем и говорила: «Мы правда молодцы». Когда Дин, умытый и довольный, как кот, включал очередной прибор и золотистые стрелки вдруг укладывались в идеальные отметки. Когда на крыльце сад изгибался новыми линиями, и казалось — да, король увидит то, что мы хотим показать. В эти моменты я могла не думать о Стайхоне целые полчаса. Потом он входил в зал — просто входил — и воздух менялся плотность. И снова — боль, тупая, глухая, как после удара. Я до сих пор не понимала, зачем он так сказал. И от того, что ответа не было, было хуже.

Однажды вечером мы вдвоём закрепляли кованые кронштейны под фонари вдоль внутреннего двора. Сумерки сгладили камень до мягкого, тёплого на вид. Он держал фонарь, я — винт. Металл пел, когда резьба входила в гнездо. Я знала, что могла бы спросить сейчас, ведь мы остались вдвоем, даже без портретов. Наконец спросить то, что так мучало. Но язык прижался к нёбу. Я просто сказала: «Ещё один» и протянула руку. Он положил мне на ладонь новый винт. Наши пальцы на секунду встретились. Я вздрогнула — от неожиданного тепла. Он тоже. Или мне показалось. Мы прикрутили последний фонарь. Ушли в разные стороны, бросив на двор две длинные тени.

Замок менялся. Он становился тем местом, за которое не стыдно. И всё же внутри меня оставалась трещина, прозрачная, как стекло, и такая же острая. Мы держались вместе. Мы делали невероятное. Мы — команда. И пока это всё не закончится, я, наверное, научусь говорить с ним без того, чтобы каждый раз перешагивать через эту трещину. А может, нет. Может, трещины и есть настоящие узоры на стекле, и через них виден мир правдивее. Но зачем он тогда это сказал? Этот вопрос, как фонарь во дворе, не гас, даже когда я закрывала глаза. Он просто чуть меньше мигал.

В тот вечер я как-то по-особенному устала. Даже не помню, как заснула. Просто легла и провалилась в сон, как в первые дни своего пребывания здесь. Стоп! Как в первые дни? Это же нехорошо… Данная мысль молнией резануло сознание, но сделать я уже ничего не смогла, так как сладко заснула…

Проснулась так, будто меня вынули из тёплой воды и положили на солнце. Потянулась — сладко, бесстыдно, с кошачьим урчанием в грудной клетке. Тело отзывалось лёгкостью, как будто из меня вынули все гвозди и камни. Воздух был чистым, тёплым, свет в комнате мягко стекал по стенам, и в первые секунды я даже улыбнулась — редкая роскошь в последнее время. «Как в первые дни», мелькнуло где-то на краю сознания, и тут же — холодная игла: это неправильно. В первые дни это было действием магии. Я замерла, прислушалась к собственной тревоге — и не успела.

Ор резанул комнату, как если бы кто-то потянул смычок по ржавому железу. Я вздрогнула, села. В зеркале, в старой резной раме, как в глубоком колодце, металась старушка, прижимая к груди белую кошку; та выгибала спину, распушив хвост, и шипела так, что в животе стыло. Миссис Клаудия явно была охвачена паникой.

– Они! Они всё разрушили! Слышишь? Всё! Всё! — голос старушки пластался в стекле, ударял в стены, возвращался эхом. –  Авы спали! Вы не проснулись! А мы ведь звали!

– Кто «они»? – спросила я у зеркала. Ответа не было — только новый всплеск:

– Всё разрушили! А вы спали! Лентяи!

Я сорвалась с кровати и, не вспомнив про халат, выбежала прямо в пижаме в коридор. Камень был холодный, воздух — чужим, но меня это сейчас мало заботило

Там уже были все. Арея — с растрёпанной косой. Дин — босиком, с кабелем, как со змеёй, перекинутым через шею, глаза расширены и блестят. Стайхон — уже каким-то чудом успевший безупречно переодеться. Сонный Крис и ничего непонимающий Лик в разноцветной пижаме и в таких же носках. Мы не стали разговаривать. Мы побежали.

Сначала — в большой зал. Там, где вчера мы драили до зеркального блеска пол, теперь лежал тусклый, липкий на вид слой пыли, как серая кожа зверя. Наши фонари вдоль двора — мы же их только что повесили! — один висел косо, другой валялся разбитым, запёкшаяся лужица масла под ним, как засохшая кровь. Доспехи снова потемнели, словно их облили ночью сажей; витражи были сплетены трещинами, как сетью тонкого льда. Пройдя мимо, я видела, как трещины спят в цветах, как будто кто-то выдохнул в стекло зиму. Почти во всех комнатах царила разруха. Было перевернуто все, что подвернулось под руку. Сломано все, что легко ломалось.

Дин выругался — тихо, из горла, как зверь. Его приборы, его лоза из проводов — были оборваны, внутренности наружу, манометр лопнул, стрелка застряла в невозможной отметке.

Мы побежали дальше. Камины дымили в комнату, запах сырости, от которого мы избавлялись травой и терпением, вернулся густым клубом и снова лип к горлу. Гобелены — отглаженные, чистые — впитали в себя какой-то жирный, невидимый налёт, и цвета поплыли, как акварель под дождём. В подвале — где мы выгребли всё до камня — снова скрипели и падали под ноги кости ящиков, тряпьё, железки, которые я клялась, что уже выносила.

Арея бежала рядом, рука её на секунду сжала моё запястье: «Сад», — выдохнула она. Как приговор и как надежда одновременно. Мы пошли во двор, и выход в сад показался мне горлом, в котором застрял крик. Я ещё надеялась — глупо, упрямо — что там, среди наших грядок и каменных бортиков, оказалось щадящее чудо.

На крыльце пахло раздавленной лавандой — горько. В саду — тишина стояла, как колокол, с внутренней трещиной. И мы увидели то, что нас окончательно сломало.

Там, где Арея рисовала свои уверенные линии, где мы клали камни в бортики, камней не было, они валялись в хаотичном порядке, будто их разметало ураганом. Грядки были перевёрнуты, чёрная земля вывернута белыми корнями наружу. Лаванда — сломана пополам, шиповник — вырван с корнем. Дорожка из гравия — по ней должен был идти король и сказать «красиво» — была вспучена, как от внутреннего жара: камешки припали к земле и стеклись в бугры.

– Кто? – выдохнула я. Но не зеркалу — саду, разрушенной дорожке, земле под ногами, Стайхону, который стоял, уткнув взгляд в пустоту. Он посмотрел на меня — коротко, очень просто. В этом взгляде не было ничего, кроме боли.

Фонарь, последний, тот самый, который мы прикрутили вечером, валялся на траве, разлетевшись медными кишками. Его стекло — осколки — блестело в траве, как ледяные чешуйки. А ведь король должен был удивиться такому количеству артефактов…

Я подняла один осколок — тонкий, прозрачный, острый — и увидела в нём своё лицо: размазанное, наложенное на утро, на сад, на безнадежность. В отражении, совсем на краю, шевельнулась кошачья тень в зеркале.

– Кто это сделал? – прошептала я, трясущимися руками поднимая осколок выше.

– Мы не знаем, – вместо мадам Клаудии мне ответил Тагар. – Их было семеро. Они были в черных плащах и с черными капюшонами, сильно надвинутыми на лицо.

– Что они делали?

– Просто все ломали…

– Просто ломали? Ты уверен? Может, они что-то искали? Может, у них была другая великая цель?

– Нет, Ингрит. Они просто все крушили. Магией…

Я застыла на месте. Кому это понадобилось? Зачем? Чем им помешал отремонтированный замок?

– Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы у нас все получилось, – протянула Арея.

– Скорее, чтобы здесь открыли академию, – задумчиво произнес Крис.

В этот момент я боковым зрением замечаю, что у Стайхона на щеке начинают проступать чешуйки.

– Стайхон… – начинаю я, но парень меня уже не слышит.

Он дёрнулся, как от внутреннего удара, и воздух вокруг него сразу стал плотнее, горячее. Синяя чешуя поползла к виску, к шее, вспыхнула у ключицы — и ткань рубахи там зашипела, съёжилась.

– Стайхон, – повторила я, но голос провалился в жар, как в колодец.

Он выпрямился, и спина его будто шире стала — под рубахой проступили дугами жёсткие тени, как если бы под кожей проступили рёбра чужой конструкции. Пальцы в одно мгновение вытянулись, суставы хрястнули, ногти вытекли в когти — не звериные, а слишком правильные, блестящие, как тонкие ножи. Лицо — ещё человеческое — напряглось, губы побелели, глаза потемнели до черни, а потом в зрачках вспыхнули тончайшие голубые иглы света.

Первый выдох — и сад потянулся к нему травой, и тут же отшатнулся. Стайхон частично трансформировавшись рванул плечами — то ли сбрасывая с себя собственную дисциплину, то ли сбрасывая невидимую сеть, — и над его спиной на секунду, как мираж, развязались, распахнувшись, тени крыльев. Они не успели стать осязаемыми, но воздух ударили сильнее ветра.

Яркое пламя взвилось из его ладоней резко, как невысказанное ругательство.

– Пожалуйста! – Крикнула Арея, бросаясь вперёд. Земля под её ступнями вздулась, как грудь под вдохом, и поднялась валом, стремясь отгородить пламя, но вал оплавился по краю, стал тёмным, как застывшее стекло. Она вытянула руки и позвала землю к воде. Но вода отступила. Пламя Стайхона пожирало её, переводя в пар.

Крис, ругаясь, на ходу чертил воздух кистью, как маляр на стремянке — под пальцами в светлом воздухе вспыхнули узоры, тонкие, как паутинка над травой. Ветер рванулся к Стайхону, сел ему на плечи, пытаясь сбить, осадить. Пламя качнулось, на секунду дрогнуло и стало ещё ярче. Тогда Крис прыгнул сзади, но ударился о стену жаркого воздуха, отлетел и, перекувыркнувшись, встал, шипя от боли, с обожжённой ладонью.

– Ста-а-ай! – голос его хрипнул, сорвался, как верёвка.

Реябта по очереди кричали парню, но Стайхон нас не слышал.

Он шагнул — не как зверь, не как человек, как кто-то третий. Пламя ударило в стену, потекло по камню красным языком.

Я стояла, прижимая к ладони осколок, и смотрела, как наш труд превращается в пепел. Во мне что-то грохотало — то ли сердце, то ли старые двери в самых дальних коридорах. Страх был простой — за замок, за ребят, за самого Стайхона. И ещё — за чужих, если они где-то прячутся, если он их найдёт и превратит в пепел, не спросив. Он себе этого ведь никогда не простит…

Я поняла, что больше не могу стоять.

Я бросилась вперёд. Осколок выскользнул, царапнул мне пальцы — тонкая, безнадёжная кровь тут же запеклась от жара.

– Стайхон!» – я крикнула так, как кричат имя в воде, ныряя за утопающим. Ветер Криса ударил мне в спину, помогая, или пытаясь остановить — не знаю. Арея на секунду поймала меня за локоть, но поймав мой взгляд, сразу же отпустила.

Подступая к Стайхону, я ощутила, как кожа на лице и на руках тянется, стягивается от жара и сухости. Мир стал узким — шаг, ещё шаг, его плечо, его шея, тёмные, отливающие синевой чешуйки...

Я слышала его дыхание — не мёртвый механический рёв, а живой, с перебоями, как у человека на грани паники. Он не был огнем. Он был мальчиком, который больше не мог держаться и сдерживать.

Я встала прямо перед ним, почти вплотную.

– Стайхон, смотри на меня, – сказала я не голосом, а всем своим телом, всем жаром, всем страхом. Пламя лизнуло мне плечо — кожа завыла, но я не отступила. Краем глаза я видела, как Крис снова рванулся, как Дин поднял кабель, как Лик зачем-то побежал к кладбищу, и как Арея, уронила на землю ладони и, как мать, шептала земле.

Я подняла руки — пустые — и положила их ему на лицо, туда, где человеческое ещё спорило с драконьим. Кожу обожгло так, что мир на миг стал белым. Я вдохнула — и этот вздох вошёл в меня, раздвинул ребра, раскрылся в грудной клетке огненным цветком.

– Стайхон… – прошептала я, не в силах говорить громче.

Он дернулся так, будто я дала ему пощечину. Пламя качнулось и на миг ушло в него — как волна, которой сказали «домой». В зрачках, в этих чёрных колодцах с голубыми иглами, мелькнуло что-то знакомое — тот короткий, простой взгляд, в котором утром было только узнавание и боль. Он дышал часто, бессвязно. Я чувствовала каждое его биение — в висках, в ладонях, в ожоге на плече.

Сзади — голоса, зов, воздух шевелился, земля вздыхала, ветер держался за нас, как за верёвку. Но Стайхон не слышал их. Но меня — может быть.

Огонь дрогнул, схлопнулся в горле, оставив вместо себя вкус металла и дымной еловой смолы. Он замер на секунду — весь, как поставленный на стоп-кадр. Я заставила себя не отводить взгляд, не моргать, держать его, как держат на краю.

И наши взгляды встретились.

– Стайхон пожалуйста, не надо… – снова прошептала я. Огонь окончательно ушел, и дышать стало гораздо легче.

– Ты не понимаешь… – ледяным тоном ответил он, резко отводя взгляд.

– Мы все исправим… Мы… – начала я, но парень меня перебил.

– Мы уже ничего не исправим. Мы не успеем. Все кончено!

– Еще ничего не кончено! Пока король не приехал…

– Но он скоро приедет!

– Мы объясним ему все!

– Но он не будет слушать! Он верит только собственным глазам. И он, и мои родители. Все, что мы делали, было зря. Все наши жертвы…

– Ничего не зря! Ты рано сдаешься! Все наши жертвы…

– Какие жертвы? – зло перебил меня Стайхон и резко отступил на один шаг, но при этом не перестал смотреть на меня в упор. – Чем вы пожертвовали, кроме лета?

– Мы не получим дипломы, если… – снова начала я, но уже понимала, что и этого аргумента дракону покажется недостаточным.

– Многие из вас говорят о дипломе, как о единственном шансе на пропитание. Глупость! Да, вам повезло родиться с магией и закончить академии, однако без диплома вы не упадете ниже того уровня, на котором были. Вы все равно найдете себе работу. Для меня же отсутствие диплома — значит потеря любого уважения, любого влияния в своем обществе. Вы лишитесь только денег, а я буду тем, у кого кроме них ничего не останется. Во всяком случае, я так думал. И неважно, сохранилось ли мое суждение или нет, но в тот момент, когда король выдвинул это глупое условие, я был готов на все, чтобы его выполнить.

– И что же ты сделал? – напряженно спросила я, сжимая кулаки.

– Я попросил у родителей этот замок. Но мои родители слишком хорошие дипломаты, чтобы не искать во всем свою выгоду. Зачем соглашаться только лишь на возвращение диплома, если можно получить большее.

– Что они потребовали взамен на замок? – вопрос сорвался с моих губ почти неслышно, но драконы отлично умели читать по губам.

– Свадьбу… – тихо прошептал Стайхон. – Политический брак с той, которую они выберут.

– И ты согласился? – ахнула я.

– А ты как думаешь, если мы сейчас стоим здесь, – усмехнулся дракон. – Именно поэтому, ведьмочка, я и сказал тебе, что мы никогда не сможем быть вместе. Стоит стенам этой академии открыться, как я начну готовиться к свадьбе. Но есть еще один нюанс… – тут он сделал долгую паузу, буквально прожигая меня взглядом.  – Как я уже сказал, мои родители - отличные дипломаты, поэтому они заключили со мной письменный договор. Они дают мне в замок для того, чтобы открыть в нем академия, а взамен я женюсь. Но там есть приписка, что если я провалюсь, если я не справлюсь с поставленной королем задачей, то я буду сам виноват в своем провале, и жениться все равно придется, ведь тогда я опозорю семью еще сильнее, и только лишь правильный брак сможет спасти нашу фамилию от позора.

Этот монолог слышала не только я, но и все ребята. Уверена, даже портреты из стёклышка подслушивали. И никто не знал, что сказать.

– Именно поэтому мне было так важно, чтобы у меня все получилось. Я уже поставил на своем будущем крест. Но согласись, Ингрит, прожить всю жизнь с нелюбимым человеком проще, когда ты ректор академии, имеющий возможность прятаться от семьи в ее стенах. Или же когда ты хотя бы просто понимаешь, что это было не зря. А сейчас это все будет зря. Без любви, без диплома, без уважения…

И дракон развернулся и быстро пошел в замок. Конечно, моим первым порывом было догнать его и успокоить, вот только я абсолютно не знала, что сказать. Вместо этого я осталась стоять, как вкопанная, пытаясь осознать все услышанное. Неужели родители Стайхона такие монстры? Как можно пожелать сыну такую судьбу? Я, конечно, слышала, что у драконова своего правила жизни и свои ценности, но, чтобы так…

Постепенно мы все вернулись в замок, правда, разговаривать не стали. Вместо этого каждый занялся своим делом. Дин, например, снова пошел что-то мастерить. Лик, не умеющий долго молчать, пытал портреты на предмет того, что они видели. Это, кстати, было важно, вот только сосредоточиться я не смогла.

– Скажи, что к нам они не заходили, – обратилась я к портрету Тагар.

– Нет, к жилым комнатам они вообще не поднимались. Мы следили. Только внизу буйствовали…

– Но как они попали в замок? Как снова нас усыпили?

– Мы не видели. Они просто в какой-то момент оказались в замке.

Я мотнула головой, понимая, что хочу побыть одна, и направилась в спальню. Бросила быстрый взгляд на ручку двери Стайхона, но не решилась зайти или даже постучать. Подходящих слов в голове все еще не было.

В комнате я бездумно лежала, снова и снова прокручивая слова дракона в голове, но в душе была какая-то гнетущая безысходность.

– Скучаешь? – послышался из зеркала голос Тагара.

– Грущу, – честно ответила я.

– Зря. Ищи во всем плюсы.

– Сейчас из плюсов только кресты на кладбище, которое не тронули.

– Знаешь, – задумчиво проговорил мужчина в лохмотьях. – Я ведь совсем плохо помню жизнь того, с кого меня рисовали. Но, признаться, отрывки воспоминаний есть. Набеги, грабежи… И да, это делали мы. И если для кого-то это было горем, то для нас праздником. Маленькая победа, за которой зачастую шло наказание. И да, я кого-то спас, но как это произошло, я не помню. Однако это дает мне надежду, что что-то благородное во мне было. Так вот, к чему это я. Мы грабили, радовались, но этого хватало ненадолго. Нам приходилось это делать снова и снова. В новых местах, с новыми опасностями. А люди переживали горе, восстанавливали свои дома и снова жили счастливо. Еще лучше у них дома получались, еще защищённые.

– Не хочешь же ты сказать, что нам еще повезло.

– Это только время рассудит. Но пока не стоит так убиваться, если все живы и здоровы. Вы еще молоды, у вас…

Наверное, он хотел сказать, что вся жизнь впереди, но не успел, потому что на улицу послышался странный шум.

Я выглянула в окно и увидела, что Крис куда-то таскает остатки деревьев и что-то рушит магию. Ну вот, еще у одного срыв…

Я побежала вниз, прихватив с собой Дина, Лика и Арею. Не одной же мне боевика успокаивать. Дракона хватило.

– Там, это… У Криса тоже срыв! – выпалила я и понеслась дальше, напугав ребят.

Мы выбежали во двор, и увидели наскоро выложенную тропинку. По ней шагал Крис, таща на плече обгорелую перекладину; на ходу он сбивал каблуком угли.

– Крис! – я поймала его за локоть. – Ты чего творишь? Положи!

– Стой, не ломай! – Лик уже перехватывал перекладину с другой стороны.

Дин вытащила из кармана тонкую веревку и попыталась стянуть Крису кисти — не силой, а хотя бы символом. Арея, бледная, как мука, подалась вперед, но испуганно замерла, не решаясь ничего сделать.

Крис остановился. Посмотрел на нас странно — широко, будто с другой стороны стекла, – и свободной рукой покрутил пальцем у виска.

– Вы, это, – сказал он спокойно. – Совсем?

– Что — совсем? – Лик моргнул.

– С ума посходили. – Крис выдернул локоть, легко, без злости. – Я ничего не ломаю. Я строю.

Он отбросил перекладину на землю, подошел к краю некогда цветущей пооляны и провел в пепле носком сапога — прямую, тощую линию. Потом еще одну, поперек.

– Стадион, – произнес он, как пароль, который мы сами же и потеряли. – Часть сада освободилась от цветочков и кустиков, вот я и подумал... Точнее, я и раньше понимал, что мы про стадион забыли, но молчал. Потому что инициатива мучает инициатора. А так.. Разметка здесь, ворота — там и там, – он тыкал пальцем, чертя в воздухе невидимые линии, – три ряда низких лавок по краю. Песок стянем с южного склона. Флажки найдутся. Как-то так…

Мы переглянулись. Слово «стадион» сначала глухо стукнулось в висках и покатилось мимо; но когда он повторил, пустое место посреди двора вдруг зашевелилось. Я представила тонкую белую линию, как ниточку муки на столе. Увидела скамейки, сбитые из того, что выжило. Флажки на веревках. Проход, через который — если мы вообще доживем — войдет король.

– Ты правда веришь, что мы успеем все исправить? – спросила Арея тихо, держась за угол доски, как за край лодки.

Крис усмехнулся:

– Конечно, нет. Ничуть. Ни на полволоса. – Он пнул каблуком пепел, и тот послушно осыпался с линии. – Но в такую разруху короля звать нельзя. Даже меня это унижает. Поэтому — придется пытаться. Хоть как-то. Хоть это.

Он опустился на корточки и ногтем провел в земле бороздку — будущую черту. Дин что-то пробубнил себе под нос и пошел к сараю за лопатами. Арея положила ладонь на землю, и та под пальцами стала гуще, отзывчивее — держать столбы, какие бы ни были.

– Лавки – три ряда, говоришь? – буркнул Дин от двери.

– А флажки шить? – задумалась Арея.

– Шить. Но короткие, – отозвался Крис, чертя угол ворот. — Пусть ветер будет занят.

Я стояла и смотрела, как на пепле проступают простые, понятные формы, и не могла поверить своим глазам.

Шаги за спиной послышались неожиданно. Мы все обернулись почти одновременно.

Стайхон стоял, небрежно облокотившись на стену замка. Плечи опущены, дыхание ровное. Он смотрел на нас, на бороздки, на косо брошенную перекладину — и пытался добавить во взгляд привычную нотку надменности.

– Нужна помощь? – спросил он глухо, но без прежней надломленности.

Мы коротко замялись. Крис поднял голову, посмотрел на него так же просто, как на столб, и кивнул в сторону груды дерева.

– Возьми вон тот. Будут ворота. И… раз уж расчистил кусты, – он дернул уголком рта, – помоги разметку держать.