Глава 4

Арсений Тихо сижу на паре по социологии массмедиа и делаю вид, что слушаю Елену Викторовну, которая рассказывает о медиатекстах и их влиянии на общественное сознание. А сам краем глаза слежу за тем, как Петров из параллельной группы пытается флиртовать с девчонкой на первом ряду. Надо сказать, неумело. Передает записки, как в пятом классе. Романтика, ха. – Новиков! – громко произносит Елена Викторовна. – Раз уж вы так внимательно изучаете аудиторию, может быть, расскажете нам, как невербальная коммуникация влияет на восприятие медиаконтента? Встаю и включаю режим импровизации. – Безусловно, Елена Викторовна. Невербальная коммуникация – это как соль в супе. Ее не видно, но без нее все пресно. Например, – показываю на Петрова, который как раз протягивает руку к девочке, – вот наш товарищ демонстрирует классический пример неэффективной невербальной коммуникации. Судорожные движения, вспотевшие ладони, дрожащий голос – все это выдает неуверенность. В медиапространстве такого ведущего зрители переключат на другого уже через тридцать секунд. Аудитория смеется. Петров краснеет, но тоже улыбается – он привык к моим розыгрышам. – Интересная трактовка, – сухо замечает преподавательница. – И что же вы посоветуете нашему «неэффективному» товарищу? – Расправить плечи, перестать ерзать и говорить медленнее, – серьезно отвечаю я. – А еще найти тему для разговора, которая действительно интересна собеседнице. А не пытаться впечатлить ее количеством подписчиков в соцсетях. Елена Викторовна одобрительно кивает. – Садитесь. Но в следующий раз сосредоточьтесь на лекции, а не на социальных экспериментах. Сажусь на место и делаю вид, что больше не отвлекаюсь. Хотя мысли все равно не о медиатекстах. Уже третья неделя октября, а я так и не нашел способа нормально поговорить с Симой. Вроде бы университет большой, но мы постоянно пересекаемся. В столовой, в библиотеке, в коридорах. И каждый раз одно и то же: она видит меня, ее лицо становится каменным, она разворачивается и уходит. Или, что еще хуже, делает вид, что не замечает меня. А я стою как дурак и не знаю, что делать. Эдик говорит, что я сам виноват. – Просто подойди и скажи то, что хочешь сказать, – советовал он вчера. – Что тебя останавливает? Что меня останавливает? Страх, наверное. Страх, что она пошлет меня подальше. Что скажет что-то такое, после чего я окончательно пойму – все кончено, назад дороги нет. И еще этот ее внешний вид. Боже, как она изменилась! Раньше Сима всегда пряталась за свободными свитерами и длинными юбками. Теперь она носит обтягивающие джинсы и блузки, которые подчеркивают фигуру. Раньше волосы были собраны в косу или хвост. Теперь стрижка открывает лицо, делает ее… взрослой. И красивой. Очень красивой. Что меня больше всего сильно бесит – я не единственный, кто это заметил. После пары иду в библиотеку. У меня есть полчаса до следующего занятия, как раз успею взять нужную книгу по истории журналистики. Захожу в читальный зал и сразу вижу ее. Сима сидит за столом у окна и что-то конспектирует. Рядом стопка книг – «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», какой-то учебник по теории литературы. Готовится к семинару, видимо. А напротив нее… напротив нее сидит Глеб Смирнов, четверокурсник филфака. Высокий, симпатичный, капитан университетской команды КВН. Из тех парней, которые нравятся девчонкам, – умный, остроумный, уверенный в себе. И вот он наклоняется к Симе и что-то ей говорит. Тихо, почти на ухо. Она поднимает голову, улыбается ему и отвечает. Это не та ледяная улыбка, которой она одаривает меня, если мы случайно сталкиваемся. Это настоящая, теплая улыбка. Что-то сжимается у меня в груди. Неприятное, незнакомое чувство. Мне не нравится, как он на нее смотрит. Не нравится, что она ему улыбается. Беру с полки первую попавшуюся книгу и подхожу к столу рядом с ними. Делаю вид, что читаю, но на самом деле подслушиваю. – …интересная трактовка образа Печорина, – говорит Глеб. – А что ты думаешь о его отношениях с женщинами? Лермонтов действительно считал его «героем времени» или все-таки осуждал? – Сложный вопрос, – отвечает Сима, и я вспоминаю, каким голосом она говорит, когда увлекается литературой. – По-моему, Лермонтов показывает Печорина как продукт своего времени. Не злодея и не героя, а человека, искалеченного обществом. Его жестокость по отношению к женщинам – следствие душевной пустоты, неспособности к настоящим чувствам. – Умно, – говорит Глеб. – А что насчет финала? Смерть в Персии – это наказание или избавление? – Избавление, – без колебаний отвечает Сима. – Печорин устал от жизни, потому что так и не смог найти в ней смысл. Смерть для него – это освобождение от бесконечной скуки. Глеб наклоняется еще ближе. – Слушай, а не хочешь сегодня вечером сходить в театр? Спектакль по «Мастеру и Маргарите» в «Маяковке». Говорят, потрясающая постановка. Сима на секунду задумывается. Я сжимаю книгу так крепко, что белеют костяшки пальцев. – Спасибо за приглашение, – наконец говорит она. – Но у меня сегодня другие планы. – Жаль, – не сдается Глеб. – А завтра? Или на выходных? – Глеб, ты очень милый, – мягко говорит Сима. – Но я пока не готова ни с кем встречаться. Извини. – Понимаю, – кивает он, хотя разочарование в его голосе очевидно. – Но предложение остается в силе. Если передумаешь – дай знать, у тебя есть мой номер. Встает, собирает вещи и уходит. А я продолжаю сидеть и делать вид, что читаю про развитие телевидения в СССР. Сима поднимает голову и смотрит прямо на меня. В ее глазах удивление. – Давно подслушиваешь? – холодно спрашивает она. – Я не подслушивал. Просто читал. – «Телевидение и радиовещание в Советском Союзе», – читает она название моей книги. – Очень увлекательное чтиво. Особенно вверх ногами. Черт. Действительно, я держу книгу не той стороной. Переворачиваю ее, но уже поздно. – Ладно, – говорю, – подслушивал. Но не специально. – Конечно, не специально, – саркастически произносит она. – Просто случайно оказалась за соседним столиком в тот момент, когда меня звали в театр. – Ты его отшила, – констатирую. – А это твое дело? – вспыхивает Сима. – Нет, не мое, – соглашаюсь. – Просто удивлен. Он неплохой парень. – Знаю. И что? – Ничего, – пожимаю плечами. – Просто раньше ты не была такой… разборчивой. Сима медленно закрывает книгу и смотрит на меня так, что я чувствую себя насекомым под микроскопом. – Раньше, – произносит она ледяным тоном, – я была толстой и закомплексованной. Готова была радоваться любому проявлению мужского внимания. Даже такому сомнительному, как твое. Но сейчас у меня есть выбор. И я им пользуюсь. – Сима, я не это имел в виду… – А что ты имел в виду, Новиков? – перебивает она, вставая. – Что мне стоит быть благодарной за любое приглашение? Потому что кто знает, когда еще кто-то заметит бывшую толстушку? – Нет! Черт, да выслушай ты меня наконец! – Зачем? – собирает книги, кладет их в сумку. – Чтобы ты объяснил мне, какая я была уродская и жалкая? Или чтобы похвалил за потерянные килограммы? – Сима, пожалуйста… Но она уже уходит, не оборачиваясь. А я стою в библиотеке и понимаю, что опять все испортил. Хотел заговорить с ней нормально, а получилось еще хуже, чем в прошлый раз. И это чертово чувство внутри не проходит. Злость на Глеба, который может спокойно приглашать ее в театр. Раздражение на себя за то, что не умею найти правильные слова. И еще что-то, чего я не хочу признавать. Ревность. Вечером иду в спортзал. Нужно выпустить пар, иначе сойду с ума. Эдик, конечно, пытается выяснить, что произошло, но я отмахиваюсь. Не хочется обсуждать мои провалы в общении с прекрасным полом. – Ты странно себя ведешь последние дни, – говорит он, когда я в третий раз подряд роняю гантель. – Что случилось? – Ничего не случилось, – огрызаюсь. – Просто устал. – От чего? От того, что девчонки за тобой толпами бегают? – О чем ты?– оборачиваюсь на него. – Да ладно тебе, – смеется Эдик. – Ты же видишь, как на тебя смотрят девушки на факультете. Маша из нашей группы краснеет каждый раз, когда ты с ней заговариваешь. Оля с третьего курса постоянно находит повод подойти к тебе. Даже Катерина Львовна, наша преподавательница по психологии, иногда как-то особенно тебе улыбается. – Катерина Львовна замужем и старше меня лет на пятнадцать, – замечаю. – Ну и что? – пожимает плечами Эдик. – У тебя какая-то особенная магия. Научи меня ею пользоваться. Магия. Хорошее слово. Жаль, что на единственную девушку, которая мне действительно дорога, она не действует.