Глава третья · Игнат старается никого не убить

Его разбудила сиамка, которой он так и не дал имени. Соседи Герцель кличку кошки не знали — он спрашивал. Тело старушки продолжало лежать в судмедэкспертизе, никто из родственников так не объявился. Придется хоронить Герцель за счет города. Следствие пока буксовало, не найдя даже ответ на очевидный вопрос: что делала старушка в заброшке, когда её место работы и дом находились совсем в другой стороне.

Сиамка за три дня после смерти хозяйки уже обжилась в квартире Игната, отвоевала право спать на его подушке даже у Зои и возложила на себя обязанности ответственной за раздачу еды. Вот и сейчас она громко мурлыкала Игнату в ухо, лапами перебирала его длинные волосы, запутывая их, и время от времени проходилась шершавым слюнявым языком по краю ушной раковины, царапая при этом клыками, словно намекая, что и прокусить вызывающе длинный кончик может.

Игнат приоткрыл глаза. Часы на стене показывали 5:56. Сиамка не дождалась всего четыре минуты. Остальная его банда преданно сидела у кровати и ждала. Еды ли, кровавой развязки ли, непонятно. Прибивать сиамку Игнат не стал. Он прогнал наглую кошку на пол, откуда тут же донеслось жалобное мяуканье, и все же сел в кровати, протирая глаза. Зои сегодня не было. Она еще вчера уехала в какую-то деревню за очередной жертвой домашнего насилия. Зоя была хозяйкой кризисного центра для женщин, который создала в память о своей матери, погибшей от руки отца. Центр существовал на деньги благотворителей, и Зоя выкручивалась, как могла, то дежуря в нем по ночам, то сама разъезжая по деревням, когда ей сообщали о нуждающихся в помощи. Игнат треть своего жалованья отдавал центру, а вот городские власти его игнорировали, занимаясь отписками: в городе есть дом трудолюбия, в губернском центре есть работный дом. Этого более чем достаточно, считали они, отказываясь понимать, что у дома трудолюбия и кризисного центра совсем разные задачи.

Первым делом Игнат потянулся за валявшимся на прикроватной тумбочке умтелом, проверяя сообщения — удивительное дело, за ночь ни разу не побеспокоили звонками. Значит, в городе и у Разлома все тихо.

Он просмотрел все сообщения. От Зои ничего не было. Звонить было еще рано, так что оставалось стиснуть зубы и верить, что с ней все в порядке. Игнат предлагал выделить ей в поездки патрульного, которого бы сам оплачивал, но она отказывалась, аргументируя это тем, что при виде полиции ее подопечные пугались и отказывались разговаривать. К счастью, таких вот выездов было относительно мало, но нервы они мотали знатно. Почти никто не верит, что браки между инорасными изначально обречены на проблемы. Девки, выходящие за дроу, мечтают о матриархате, но они не думают, что к этому прилагается полная беспринципность супруга. Выходящие замуж за гномов редко думают об их педантичности и к тому, во что это выливается в быту. Про эльфов можно вообще не уточнять. Хорошо, что высших сюда силком не затащишь — тлетворное влияние Разлома пагубно для них. Просто марать свои хрупкие эльфийские ручки о разломных тварей не хотят! А браки с орками… Это полный головняк. Хотя самой большой проблемой были все же браки между чистокровными людьми.

Игнат натянул на себя пижамные штаны и пошел на кухню кормить свою мурчащую, преданно смотрящую в глаза банду.

Кухня в казенной квартире была небольшая, узкая и неудобная, зато обжитая — тут любила хозяйничать Зоя. Следы её присутствия были везде: вышитые салфеточки, расписная кружка в цветочки, забавные одинаковые баночки для круп, подушки на стульях, изящное бра над столом… Ради Зои на окнах висели лишь жалюзи, через которые сейчас пробивался свет уличных фонарей, рисуя на полу и стенах светлые полоски. Игнат пользовался электрическим освещением только, когда Зоя была дома. Ему самому свет был не нужен. Его банде тоже. Защитной пленки на стеклах не было, так что на подоконнике чах неубиваемый кактус в глиняном горшке — подарок Зои на новоселье. Игнат, зевая, включил чайник, зло осветивший красным светом индикатора столешницу, насыпал в кружку сахар и кофе и пошел собираться: одеваться и расчесывать свои патлы, — пока банда жадно поедала корм, разложенный по четырем мискам. Правда, сбежать на службу он не успел — стоило допить кофе, отправляя кружку в раковину, как в форменные полицейские брюки, оставляя затяжки, вцепились требовательные когти, требуя ласки. Пришлось сдаваться и садиться на пол, поглаживая то одну, то другую наглую морду, пахнущую свежим мясом. Когда-нибудь, когда он умрет в одиночестве, они сожрут и его.

Игнат откинулся спиной на дверцу шкафа и запрокинул голову. Сиамка тут же запрыгнула ему на колени и принялась драть когти о толстовку на груди. Решив, что проявила достаточно заботы о новом хозяине, она потерлась о его подбородок и пошла прочь, гордо задрав хвост. Игнат прикрыл глаза. Не думать о Зое. С ней все в порядке. Просто она не нашла времени позвонить ему. Надо думать о другом. День сегодня будет муторный. Ежемесячный отчет перед городским советом, потом надо будет держать ответ перед губернскими властями: как это маньяк все еще не пойман? Хорошо хоть, что в Дворянском собрании его не ждут — император редко кому подтверждает подземные титулы. Рода Релонлей это не коснулось. Человеческая же родовитая ветвь существование Игната, к счастью, игнорирует. И весь это длинный проклятый день его будет сопровождать солнце! Он заставил себя встать и все же вымыть кружку — вдруг Зоя заедет сюда, а тут бардак в раковине. Будет неудобно. Он снова достал умтел и замер. Звонить все равно было рано.

До службы он пошел пешком. Верный «Индрик» остался на служебной стоянке — вечером на нем поедет в патрулирование. Сумерки еще не отступали, и Игнат шел без защиты капюшона. Ветер игрался его прядями, бросая в лицо. И ведь не обрежешь — матушка не поймет. Она хоть и из поверхностных, но традиции чтит. Снегопад, начавшийся ночью, продолжал сыпать семена зимы, обильно прораставшие на земле сугробами. Мимо пронеслись по дороге три снегоуборочных машины, оставляя за собой чистое полотно, которое моментально превращалось в зимнюю пашню. Так теперь будет долгих пять месяцев.

Заметив Игната, дворники усиленно принимались орудовать лопатами, сгребая снег. Присмотр за порядком на улицах до сих пор висел на полиции. Мимо спешили немногочисленные прохожие, старавшиеся не пересекаться с Игнатом взглядами.

Возле крыльца полицейского управления ходил взад-вперед озабоченный Клюква — мелкий, тщедушный мужичонка за сорок лет, из тех, кого называют ни кола, ни двора. Он подзарабатывал мелкой шабашкой и тем, что собирал по городу, в том числе и из мусорок, картон, стекло, тряпки и сдавал на переработку.

Вообще-то Клюкву звали Осипом Васильевичем Смирнитским, но об этом мало кто уже помнил. Прозвище он получил вполне заслуженно. Он был клюквенником, причем неудачным. Самая презираемая каста воров — они обирали церкви. Пойдя как-то с друзьями на охоту, обычную, на диких уток, а не на разломных тварей, Клюква умудрился напиться и зачем-то ограбил церковь. Причем ограбил глупо — он утащил высокий латунный подсвечник, почти ничего не стоящий. По следу, оставленному Клюквой, даже ребенок смог бы пойти, а не то, что вызванный Игнат. Протрезвев, Клюква еще и каяться пошел на исповедь, надеясь на прощение. Церковь его простила, наложив епитимью длиной в месяц, подсвечник он вернул, дело замяли, хотя Игнат был против.

Помня это, Клюква старательно выслуживался, таская всякие слухи. Заметив Игната, он стремглав бросился к нему, прижимая к груди старый затасканный бумажный пакет.

— Нилдинович! Доброе утро! Нилдинович…

Клюква замер, как-то настороженно рассматривая Игната. Это было… необычно.

— Слушаю.

Голова Клюквы пылала алым светом беспокойства. Видать, мысли с утра бродили тревожные. Перегаром несло за версту.

— Нилдинович, ты же меня знаешь…

Игнат терпеливо ждал — Клюкву и его характер он знал. Пока не наговорится, ждать чего-то разумного глупо.

Тот продолжал пылать алым, раздражающим смятением.

— Нилдинович, я не мокрушник. — Клюква даже руки молитвенно сложил, чуть не роняя пакет. — Вор — да, было дело, но мокруху мне не надо шить…

Игнат, гася недовольство, поторопил его:

— Осип Васильевич, чуть ближе к делу. Я знаю, на что вы способны, а на что нет.

— Вот-вот! Я на такое не способен!

Он сунул пакет Игнату в руки.

— Короче, вот… Сам смотри!

Тот открыл пакет и осторожно, всего двумя пальцами, хотя и был в теплых перчатках, вытащил оттуда серую женскую водолазку с характерной дырой в районе левого бока и уже задубевшими на морозе багровыми пятнами. Игнат сурово посмотрел на ставшего мелкотравчатым Клюкву и спросил:

— Откуда это?

— Из мусорки возле амбулатории, — проблеял Клюква, словно чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Игнат прищурился, уточняя:

— На Лесной? Возле забегаловки Прокопа?

Этот Прокоп уже достал своей уверенностью, что может вертеть законом, как хочет. Пора бы его и приструнить, да нечем. Его охотники честно выполняли нормы по сдаче ценных ингредиентов разломных тварей, а сколько уплывало мимо государства на черный рынок Игнат не знал. Поймать за руку пока никого не удавалось.

— Она самая, — замотал головой Клюква. Казалось, еще чуть-чуть и его тонкая шея сломается под весом кипящей алым головы.

— Что-то еще там было?

— Дык, я дальше не полез — спужался. Там бинты окровавленные, еще чего-то валялось.

Игнат убрал водолазку в пакет и замер, соображая.

— Когда там вывозят мусор, знаешь?

— Знаю, как не знать. Через полчаса должны — я потому и спешил, думал — вдруг важно. Но, Нилдинович, это честно не я.

— Успокойся.

Он достал из кармана гривенник и сунул в грязную лапу Клюквы:

— Держи, заслужил. Сейчас только зайди в управление и дай показания дежурному — скажи, что я прислал.

Клюква побледнел, даже сияние эмоций притухло, став синюшным, как у трупа.

— Нилдинович, а может не надо, а?

Тот подкупил его:

— Благодарную грамоту от города хочешь? Будешь снова Осипом Васильевичем, верным подданным государя нашего, а не презираемым Клюквой.

Чтобы сработало наверняка, Игнат его еще и волной гордости обдал — Клюква выпятил грудь и гордо сообщил:

— А что! И сделаю! И пойду! И сообщу, что патрульные не ухом, ни рылом.

— Полегче, Осип Васильевич, у меня парни простые — в это самое рыло и дадут за такое.

Клюква скис, но настрой не до конца растерял — все же пошел на крыльцо управления, перебирая при этом ногами словно шествовал на Голгофу. Игнат достал умфон и принялся звонить — сперва Эмилии Соломоновне, предупреждая о Клюкве и прося направить к мусорке у амбулатории ближайших патрульных, потом директору мусороперерабатывающего завода, потребовав от имени полиции не забирать оттуда мусор, обещая, что бумаги обязательно пришлет сразу же, как окажется на службе.

Игнат вошел в управление, которое по утрам всегда шумело как растревоженный улей. Журчала вода в душевой, где приводили себя в порядок парни после ночного дежурства. Галдели в раздевалке заступающие на патрулирование. Кто-то что-то передвигал на втором этаже, где обитали криминалисты. Натужно гудели старые компьютеры в рабочем зале. Эмилия Соломоновна уже заняла свое место за стойкой и бодро разбирала накопившиеся за ночь и утро бумаги, стуча печатью.

Воняло застарелым запахом махорки. Игнат давным-давно запретил курить в управлении, но запашок прочно въелся в стены, пропитав здание почти до основания. Даже свежая побелка не спасала.

Электрический свет больно ударил по глазам. Полиция Синеярска игралась в общедоступность и сразу за холлом со стойкой канцеляристов начинался большой, хорошо освещенный зал, заставленный рабочими столами. Когда-нибудь это сыграет злую шутку — стоит сюда ворваться хоть одной разломной твари и её ничто не остановит. Меры предосторожности, которые предлагал Игнат, городской совет раз за разом отклонял — слишком большие затраты на переделку. Да и когда разломные твари последний раз добирались до города? О том, что разумная тварь с таким же успехом может ворваться в полицейский участок и положить тут всех разом, даже не возникала в голове градоначальника. Полиция должна быть доступна и никак иначе. Хорошо хоть казенные квартиры разрешили запирать.

В голове набатом звучали несколько десятков чужих сознаний: отвратительно-алых от бодрости, сине-зеленых от усталости, тошнотворно-зеленых от отупения. Они зудели, мешая сосредотачиваться, вызывая дикое желание стереть их из этого мира. Игнат заставил себя улыбаться и терпеть. Хотя даже Эмилия Соломоновна как-то прижухла и присела на стойкой — кажется, он вновь не сдержался и слил недовольство.

— Всем доброе утро! — поздоровался Игнат и тут же обрушился с вопросом на Эмилию Соломоновну: — Кто у нас ночью ездил на ножевое?

Ответом была тишина. Немногочисленные патрульные, уже успевшие переодеться, безмолвствовали, переглядываясь друг с другом. Эмилия Соломоновна зашуршала бумагами, проверяя записи.

— Не было ножевого. Ночь прошла спокойно, Игнат Нилдинович, — отчиталась канцеляристка и важно бросила на Игната взгляд поверх очков. У нее это всегда значило, что шеф бредит и что-то выдумывает.

— Я точно знаю, что ножевое было.

Эмилия Соломоновна выплыла из-за своей обширной стойки, перегораживающей половину холла, и направилась по коридору в правое крыло, где располагалась громадная раздевалка с душевой. Игнат знал, что произойдет дальше — очередное столкновение непонимающих друг друга миров.

Эмилия Соломоновна распахнула дверь раздевалки и рявкнула:

— Мальчики, кто ездил на ножевое и не доложился? Шеф негодует, между прочим.

«Мальчики» обдали её привычной руганью — Эмилия Соломоновна частенько вваливала в раздевалку, прикрываясь срочностью запросов. Её уже подозревали в нехороших наклонностях, но Игнат знал, точнее видел — ни одна обнаженная и сейчас ругающаяся в душевой натура её не интересовала. Приятный, прохладный синий тон сознания Эмилии никогда не менялся.

— Не было ножевого!

— Эмилия Соломоновна!

— Ну сколько можно!

— Да закройте, мать вашу, дверь!

— Спокойно переодеться уже не дают!

Та назидательно заметила:

— Александров, вот не с твоим размером вообще чего-то стыдиться!

Тот взвыл, а Эмилия Соломоновна проплыла обратно за свою стойку. Она была из чистокровных гномов и не понимала некоторые человеческие затруднения. Хуже было бы, если она была бы из эльфов…

Игнат, игнорируя нарастающую головную боль, распорядился:

— Романа Федоровича, как придет, сразу же ко мне направить. Вызовите Еремея Владиславовича из кинологической службы — пусть ждет тут. — Он замер, проверяя, не забыл ли чего? — Эрки Орьевич у себя или еще не пришел?

— У себя. Он опять готовится к выезду на место убийства Герцель. А что?

— Я к нему.

Игнат направился к лестнице в левом крыле — именно она вела в логово криминалистов.

Эрки, полностью собранный, уже мчался на него по коридору. Заметив пакет в руках Игната, он замотал головой:

— Не сейчас! Я занят! Меня нет, я тебе кажусь!

Игнат заступил ему дорогу:

— Еще не занят. И это важно. Посмотри…

Эрки закатил глаза, но все же сунул свой любопытный гномий нос в пакет и выругался:

— Да в подземное пекло тебя, зараза белобрысая. Сразу признавайся: трогал руками⁈

— Трогал, — расплылся в улыбке Игнат.

— Ага! — обрадовался криминалист. — Будет интересно, как ты будешь доказывать свою непричастность к преступлению, когда я найду твою ДНК на одежде. А я ведь найду!

— Не кричи, — поморщился Игнат — его достал не только крик, но и ментальная волна дикого довольства. — На водолазке куча чужой ДНК будет.

— С чего это?

Эрки уже развернулся и деловито направился в свой кабинет, где, сперва надев перчатки, разложил водолазку на столе под яркой бестеневой лампой. Эрки достал из кармана свой неизменный фонарик и в ультрафиолетовом свете посмотрел на багровые потеки. Они стали черными.

— Точно кровь. И совершенно точно это ножевое. Били…

Он достал лупу и принялся рассматривать края разреза.

— … скорее всего со спины. Всё остальное потом. И повторюсь: с чего на водолазке будет куча ДНК, кроме твоей и жертвы?

— С того, что водолазка из мусорного бака у амбулатории. Ясно?

Эрки соображал быстро:

— Твою же ма… — Он успел заткнуться, вовремя сообразив при ком так ругается. — Прости. Когда там по расписанию забирают мусор?

Игнат дернул рукав толстовки и глянул на часы. Секундная стрелка бодро бежала по циферблату.

— Прямо… сейчас! — сообщил он, когда минутная стрелка сдвинулась на одно деление. — Плюс-минус десять минут.

— Зараза… Белобрысая… — опешил Эрки Орьевич. — В этот раз ты заигрался, Нилдинович. Первая же твоя ошибка на месте преступления, и я раздену тебя догола!

Он свирепо добавил:

— Даже исподнее заберу на экспертизу! И не верну!

Он вылетел в коридор и зычно крикнул:

— Подъё-о-ом! Срочный выезд! Бегом, если не хотите сортировать весь городской мусор на мусороперерабатывающем заводе! Представляете, какой нам счет за остановку завода выкатят⁈

В коридор вылетели несколько криминалистов, разной степени утеплённости — Эрки хоть и был звучным и громким, но орал он редко. Игнат прислонился к дверному проему и со злорадством наблюдал суету.

Эрки снова рявкнул на своих подчиненных:

— Я серьезно! Руки в ноги и бегом в фургон! Игнат Нилдинович нас крупно под…

Игнат наклонил голову на бок и веско сказал:

— Вывоз мусора из контейнера у амбулатории запрещен мною, так что можете не спешить. И, Эрки Орьевич, правильно вопросы надо формулировать! Шестой десяток лет как бы намекает, что вы уже должны это уметь.

Он пошел прочь на первый этаж. Ему еще надо найти женщину, попавшую в беду. За спиной стояла возмущенная тишина.

В холле было многолюдно. Игнат поморщился — его плотно, словно паучьим коконом, обложило фиолетовым в ментальном спектре свербящим, болезненно-чесоточным ароматом любопытства и ожидания. Вообще-то ротмистр Александров в этот момент должен был проводить утренний развод, но что-то пошло не так. Парни всех расцветок кожи: от обычного телесного через серый, редкий голубой, частый зеленый до единичного черного, — столпились и чего-то напряженно ждали. Игнат почувствовал себя игрушкой в тире с нарисованной мишенью на лбу. Даже от Эмилии Соломоновны тянуло неприятной щекоткой. При виде Игната канцеляристка отложила бумаги, за которыми обычно проводила все время, прерываясь только на телефон, и чуть опустила очки на носу, снова глядя поверх них. Весь её вид: от аккуратной прически-гульки на макушке до идеально отполированных коротко подстриженных ногтей выражал недовольство, хотя эфирный фон выдавал совсем другое. Любопытство. Эмилия Соломоновна одернула рукава белоснежной блузки, украшенной огромным пышным бантом на вороте, и чуть подвинула по стойке в сторону Игната какую-то бумагу. Наверное, показания Клюквы — он уже умудрился смыться. Мусор сам себя не рассортирует.

Игнат посмотрел на Александрова, замершего в первом ряду — остальные парни предпочли спрятаться за его широкую спину.

— Вигго Гаррьевич, почему патрульные еще тут? — спокойно спросил Игнат.

Ротмистр выпятил грудь колесом и громко доложил:

— Ждем ваших распоряжений о поиске жертвы ножевого ранения, ваше высокоблагородие!

И ведь даже не позеленел при этом! Правда, длинное ухо все же чуть прянуло от беспокойства. Александров Вигго Гаррьевич был из полукровок-орков. Александров — по матери, коренной синеярке, Гаррьевич — по отцу, давно сбежавшему, а Вигго… Никто так и не смог складно объяснить, почему парня обозвали скандинавским именем. От скандинавов у Александрова была только копна белобрысых волос, которые он стриг по-военному коротко, привыкнув еще со службы в бронеходах. Кто этого верзилу отправил в бронеходы, тоже была тайна за семью печатями. С его телосложением танки из канав вытягивать, а не сидеть, скрючившись, в них. Александров представлял из себя четырнадцать вершков роста, гору гармонично развитых оркских мускулов, человеческий интеллект и неясно откуда выползшую харизму, которая так пленяла Эмилию Соломоновну — не иначе своим размером.

— Похвальное рвение, — сухо заметил Игнат. — Только на поиски жертвы ножевого я отправляюсь лично. Пока всё, что могу сообщить для поисков — это женщина приблизительно в пять вершков ростом или метр шестьдесят пять, если так понятнее. Ранена в левое подреберье. Кровопотеря приблизительно средняя, возможно тяжелая. Уйти далеко от амбулатории не могла, хотя ее могли куда-то увезти. Больше данных нет.

Эрки Орьевич, спустившийся с чистым бумажным пакетом в руках, пробормотал:

— Ищем шатенку с длинными кудрявыми волосами. Хотя это может быть и парень с гривой. Игнат Нилдинович почему-то считает, что водолазка женская. Только факт в том, что это одежда унисекс.

С заднего ряда донеслось непонятливое:

— А причем тут секс? Запрещено же на службе. Или послабление вышло? Почему не сообщили?

Вигго повернулся к своему подчиненному-недотепе и пояснил, переждав дружную волну громкого смеха:

— Универсальная одежда! Шенк, когда ты поумнеешь уже!

Шенку, служившему в патрульных разведчиком, поумнеть не грозило. Он был из гоблинов. Городской совет был в шоке и легкой истерике, когда Игнат вслед за орками-полукровками принял на службу несколько гоблинов — местные не особо горели желанием лезть в узкие щели Разлома и отслеживать изменения эфирный полей. Со времен Тунгусского разломного феномена, кардинально перераспределившего эфирные потоки, прошла сотня лет, и ученые растеряли свой энтузиазм не то, что в изучении — в надзоре за эфирными процессами в Разломах, отдав все на откуп земствам.

Шенк что-то продолжал расспрашивать, подпрыгивая на месте, не иначе, чтобы его было лучше видно. Роста в нем было шерсть вершков — от одного аршина, а не от двух, как принято считать рост у людей. Умом он не блистал, зато был любопытен и исполнителен. И пролезал в любую щель, полностью лишенный страха. Больше от гоблинов ничего и не требовали.

— Так, прекратили разговорчики! — прервал общее веселье Игнат.

Воспользовавшись тем, что гвалт стих, Шенк снова влез, поясняя:

— Я только спросил, а меня высмеяли! Так что с сексом? Разрешен аль нет?

Игнат веско добавил:

— И смешки тоже прекратили, а то всех направлю на лекции отдела по этике.

Веселье разом прекратилось. Шенк забился в дальний угол — один из людских патрульных ладонью закрыл его рот, шепотом пообещав позже разъяснить про секс, а два увальня-орка спинами загородили гоблина от греха подальше. В Этике всем заведовала Ядвига Феллимовна, эльфийская полукровка, и дураков оказаться на ее лекциях не было.

У Александрова снова дернулся кончик длинного зеленого уха, но язык и фиолетовое любопытство оказались сильнее — он улыбнулся, демонстрируя выраженные верхние и нижние клыки, и попросил:

— Игнат Нилдинович, раз вы сами направляетесь на поиски, может, возьмете парочку следопытов или разведчиков на, так сказать, мастер-класс? Мастерство передавать бы надо.

Из угла, где спрятали Шенка, раздался сдавленный вопль. Кто уж вопил: гоблин, рвущийся учиться, или укушенный патрульный, Игнат не стал разбираться — в холл вошел, здороваясь на ходу, Сорока Еремей Владиславович, городовой из кинологической группы, вместе со своим красавцем Угольком породы восточноевропейская овчарка. Пса прозвали за изумительный цвет шерсти — ни единого белого волоска.

Эрки Орьевич, у которого сложись крайне сложные отношения с Угольком, точнее не сложились никак, сунул-таки бумажный пакет с водолазкой Игнату в руки.

— Дальше ты сам знаешь, что делать, Игнат Нилдинович! Моим передай, что я их жду в фургоне…

Криминалист, стараясь не выказывать страха, сиявшего стыдливо-бордовым цветом, двинулся на выход. Уголек, воспитанно сев у ноги Сороки, вывалил из пасти алый длинный язык и лениво зевнул в сторону гнома.

Игнат за руку поздоровался с Сорокой, уточнил настрой Уголька и отдал городовому пакет с уликой. Сорока присел возле пса и, погладив его за ухом, зашептал что-то душевное и совсем не служебное.

Игнат тем временем обвел взглядом своих орлов.

— Мастер-класс, значит…

— Ага! — гаркнули радостно два десятка глоток.

— Тогда смотрите и учитесь.

Игнат протянул руку к Угольку, дав для начала понюхать, а потом безбоязненно положил ладонь на широкий умный лоб и сделал ментальное внушение. Уголек понятливо тявкнул и вопреки дрессуре лизнул ладонь Игната.

Тот потрепал его за ушами и похвалил:

— Молодец, мальчик. Молодец… — Он развернулся к своим парнями и, внимательно обведя взглядом, констатировал: — Мастер-класс закончен. Жду вопросов от тех, кто способен повторить.

Александров поник ушами.

— Мухлеж чистой воды, Игнат Нилдинович…

Тот лишь развел руками.

— Никто не обещал легких решений, Вигго Гаррьевич. — Игнат развернулся к Эмилии Соломоновне, привычно из-за стойки пытавшейся привлечь внимание Уголька мясным пирожком домашней выпечки. Пес косился на лакомство, но терпел. Игната никто терпеть не заставлял: — Эмилия Соломоновна, прекратите издеваться над Угольком.

Канцеляристка обиделась и чуть не потеряла свои очки от возмущения, дернув головой.

— Я не имею такой привычки, Игнат Нилдинович!

— Тогда отдайте пирожок Сороке. Угольку запрещено есть из чужих рук — вы же знаете.

Овчарка старательно смотрела в сторону, демонстрируя выдержку. Эмилия Соломоновна сдалась и протянула выпечку Сороке.

— Держите! И только попробуйте съесть сами! — добавила канцеляристка. — Игнат Нилдинович, напоминаю, у вас через час совещание городского совета.

— Записи отчета на моем столе — передайте задерживающемуся Петру Ильичу, чтобы он заменил меня.

Он оборвал свои распоряжения, заметив, как в холл влетел запыхавшийся, весь побеленный снегом Роман Федорович. Игнат ждал только его.

— Наконец-то! — констатировал он и пошел на выход, командуя: — Все. Меня нет. Для связи — умтел.

Роман Федорович непонятливо завертел головой, осматривая уходящее начальство и глумливо улыбающегося Александрова.

— А что здесь происходит? — на всякий случай уточнил следователь.

В это время холл уже всегда был пуст. Эмилия Соломоновна же питала нежную привязанность к следователю, покрывая его опоздания. Канцеляристка огорченно качнула головой, ткнула пальцем Игнату в спину, а в качестве ускорения для следователя ребром ладони провела по своей шее, словно отсекая её. Роман Федорович споро развернулся и рванул обратно на улицу, принявшись виноватиться. И мотор не завелся из-за мороза, и автобусы не ходили из-за сугробов, и будильник не сработал. Тоже, наверное, из-за мороза. Игнат знал все его отговорки. Он не увольнял Романа Федоровича лишь по одной причине — очереди из желающих на каторжную ненормированную службу следователем за дверьми полицейского управления не стояло, а тащить все на себе Игнат не подписывался. У него еще два дознавателя было, но и они не сидели без дела, сейчас инспектируя Разлом и редкие деревушки вдоль него.

Уже рассвело. Игнат набросил на голову капюшон, спасаясь от солнца. Маску пока натягивать не стал — не любил он её. И очки пока рано надевать. Чуть-чуть потерпит. Рано или поздно или он привыкнет к солнцу, или оно его выживет обратно под землю. Туда не хотелось. Отец отказывался признавать ущербного сына, а тот на дух не переносил женскую половину рода — на поверхности даже маньяки душевнее. Игнат на ходу ввел Романа Федоровича в курс дела. Сорока, напополам разделивший пирожок между собой и Угольком, слушал молча.

У мусорки печально мерз патрульный, проложивший уже целую дорожку в прибывавших сугробах. Снегопад продолжался. Ветер стих, и сейчас было даже приятно ловить на ладонь крупные робкие снежинки. Вот это в смене сезонов Игнату нравилось. А еще аромат рождественской ели, сладкий вкус мандаринов и сливочный — гоголь-моголя.

Возле амбулатории, куда должен был нагрянуть Роман Федорович, выясняя, почему не сообщили о ножевом ранении, Уголек стал вести себя странно. Он завилял хвостом, принялся скакать на поводке, отказываясь идти рядом. Он подпрыгивал, как щенок, и ловил пастью снежинки. Он скулил, радостно гавкал, и крутился вокруг Сороки, пытаясь запутать поводок. Тому даже пришлось взять пса за ошейник, что, впрочем, не помогло. Уголек, игнорируя все команды, рвался играть.

А потом это почувствовал и Игнат. Теплое, забытое с детства чувство толкнуло его в грудь, заставляя замирать и оглядываться. Роман Федорович шел спокойно, явно страдая над своей судьбой и возможной опалой. Сорока пытался урезонить Уголька. Городовой у мусорки остановился, ожидая начальство. Редкие прохожие спешили прочь, ничего не чувствуя. Эфирников, кроме Игната, тут не было.

Эфир тек откуда-то из-под моста. В голове моментально созрел правильный, гениальный в своей простоте план: убить всех свидетелей и бежать! «Индрик» еще с вечера был готов к длительной вылазке. Просто эта станет очень длительной.

Теплый успокаивающий, такой нужный гармоничный эфирный поток струился от реки, точнее моста. С трудом заставив себя распорядиться Сороке ждать тут, а Роману Федоровичу идти заниматься амбулаторией, Игнат вслед за потоком рванул вдоль дороги, потом, поскальзываясь по снегу, вниз по крутому берегу и… под мост.

Сердце размеренно билось, лишь голова пылала и разламывалась. Он не понимал себя. Он отказался от самого очевидного выбора: нужно было убить свидетелей и нестись прочь, создавая новый, свой собственный сильный род. От перспектив захватывало дух. Он утрет нос родичам матери. Он поставит на место отца и всех своих родственников. Он возвысится так, как никогда даже не мечтал. Только надо было убрать свидетелей. А он не стал… Слабак! Потом будет труднее…

Был еще один вариант. Срочно звонить в императорскую канцелярию, чтобы они забрали эфирника. Тогда Игната заметят, наградят, может даже приблизят. И возвышение возможно, просто чуть иначе, дольше и тяжелее. Если запомнят, конечно. Чушь!

Он знал: «гармошки» редки. «Гармошки» ценны. Они служили только государю. Они гармонизировали потоки эфира, они создавали новых эфирников, если в существе это было заложено, но не реализовалось. Они вытаскивали из людей все плохое, наносное, ненужное, они, наоборот, могли внушать это. В отличие от эмпатов и менталистов они действовали исподволь, никогда не бывая заловленными. Они… Вокруг «гармошек» ходило слишком много домыслов и легенд. Потому что их истинных пределов не знал никто. Иногда император, сам из рода сильных гармонизаторов, разрешал и даровал их своим сподвижникам. Чаще все же «гармошек» крали. Желающих было много: от элиты, управляющей миром наравне с императорами, президентами и королями, до воротил черного рынка. Говорят, даже эльфы не брезговали воровством, правда, они это обосновывали необходимостью защиты гармонизаторов от хищных, алчных людей. Как же не защищать бедняжек-«гармошек»! Они же такие беззащитные! Подумаешь, могут свести с ума своим даром и подменить белое черным.

Защитный контур Игнат даже не заметил, проломив его силой. Он уставился на лежавшую в старом армейском, самоподдерживающем температуру одеяле девушку. Бледное лицо. Сухие, потрескавшиеся губы. Длинные, слипшиеся от застарелой грязи и пота волосы каштанового цвета. Кудрявые! И длинные.

Мокрая водолазка. Торчащие из одеяла ноги в тяжелых походных ботинках с высокими берцами. Валявшийся в стороне рюкзак военного образца.

И запах… Совершенно непередаваемый. Отвратительный запах бродяг, грязного тела, болезни, крови. Запах, знакомый по водолазке из мусорки.

А еще… Критическая температура 40°.

Зашкаливающее за шестьдесят число дыхательных движений.

Сердцебиение за сто пятьдесят ударов в минуту.

Игнат присел возле девушки, приподнимая веко. Зрачки сужены и почти не реагируют на свет. Плохо. Очень плохо. Он отодвинул край одеяла, уже зная, что найдет: тонкая полоска клейкой повязки на левом боку с легко прощупывающимися узелками. Это та, кого они искали. И убивать придется гораздо больше свидетелей, если он решит оставить «гармошку» при себе. Это правильно. Это верно. Это… Проклятье! Какой же он слабак!

Он прикоснулся пальцами к ледяному виску девушки и насильно отрубил эфирные колебания. Когда они стихли, в сердце стало пусто и странно. Он снова что-то потерял с детства, что-то, чему не было названия. Или он его просто не знал.

Эта «гармошка» безумна, если пустилась в путь без охраны. Тем лучше. Безумцами проще всего управлять. Он её оставит себе.

Игнат снова продумывал самый очевидный план. Уйти по берегу. Подняться в районе Горской улицы. Там дворами до «Индрика» и… Дома четыре голодных кошки, которые умрут без него. Проклятье! Ведь знал очевидное, что нельзя привязывать себя к городу.

Рядом раздался шорох. Игнат в прыжке рванул на него. Вспышкой мелькнул план: ментальный удар, гасящий сознание, чтобы не было лишних криков о помощи, затем свернуть шею любопытному Сороке, Романа Федоровича же, с трудом спускавшегося к реке, достать кинжалом. Как все удивительно просто у дроу. И как сложно у поверхностных. Кончик кинжала пришлось заправлять обратно под рукав толстовки.

— Игнат Нилдинович, вы чего? — Бедняга Сорока ошеломленно замер — Игнат перемещался крайне быстро.

— Вызывай скорую.

В голове наконец-то созрел третий план, устраивающий Игната. План, не заставляющий выбирать между диаметрально разными и одинаково неправильными вариантами. У него тридцать четыре кандидата на роль маньяка. Себя он из маньяков вычеркнул, конечно же. И у него есть теперь одна безумная «гармошка». Если подчинить её себе, то маньяка будет легко вылечить или хотя бы нейтрализовать. И его кошачья банда при этом не пострадает. Идеально.

Он достал умфон и тоже принялся звонить:

— Александров! Это Релонлей. Направь в земскую больницу вооруженную охрану в полной броне. Двух лучших парней. У тебя четверть часа! И не нуди!

Опешивший Александров попытался что-то булькнуть, что нужны бумаги, иначе руководство больницы взвоет, но Игнат уже разорвал звонок.

Роман Федорович недоуменно смотрел то на «гармошку», то на Игната. Тот ткнул в его сторону пальцем.

— Живо в амбулаторию: выясни, откуда взялась барышня и кто привел её туда.

— Но это же нищебродка…

Игнат выгнул бровь и сухо сказал, без угроз в голосе:

— И что?

Неудержанный ментальный удар убедил следователя, что нужно выполнять приказы и не лезть под горячую руку начальству.

— Ничего, Игнат Нилдинович.

Тот сунул ему в руки рюкзак.

— Держи. Проверь с криминалистами и завези в больницу. Барышне понадобятся ее вещи.

Игнат бережно подхватил на руки свое будущее и понес наверх. Падал снег, ноги скользили, солнце слепило, в голове не утихала мысль об упущенном величии, но Игнату было на все плевать.

Барышня приоткрыла глаза, с трудом фокусируя взгляд.

— Сне… жи… нка…

Действительно, ей на лицо падал, наверное, неприятно, снег. Игнат аккуратно перехватил её и прижал к груди, закрывая от снегопада.

— Сорока, помоги — прикрой лицо барышни от снега…

Тот подскочил, ничего не понимая, но поправил край одеяла и снова отстал. За спиной осталось недоумевающее: «Ничего не понимаю!» — от Романа Федоровича и неожиданное от Сороки: «Может, он того… Влюбился? Что там про истинные пары у дроу?»

— Тьфу, не приведи господь! Впервые рад, что человек!