Глава шестая · Арине грозят тюрьмой

Идти было тяжело. Накопилась усталость за месяцы в пути, бок болел, ботинки натирали, купленные припасы в дорогу сильно оттягивали плечи. Арина уговаривала себя тем, что осталось совсем чуть-чуть, и она наконец-то отдохнет после бесконечного, какого-то безумного года. Её время собирать камни закончилось. Их уже можно разбрасывать, а точнее — просто радоваться хорошо проделанной работе. Только бы все получилось.

Она шла по обочине пустой земской дороги, которая вела на юго-запад, к последним уцелевшим тут деревенькам. Далекий Синий хребет еще даже не угадывался. Вокруг были крутобокие холмы и сбегающие с них к Ярке многочисленные ручьи. Одинокие огоньки деревушек, разбросанных по склонам, призывно горели в темноте, только Арина больше не будет рисковать. Альба сейчас совсем непредсказуемый. Если он тут, конечно же. Если их план все еще действует. Славка никогда не ошибается — это, наверное, Арина как-то выдала себя…

Только на второй заправке ей повезло со стационарным телефоном, прикрепленным к стене возле уборной под небольшим, не защищающим от ветра и снега козырьком. Телефонный аппарат был старенький, весь исписанный похабными словами и какой-то… подраненный: на нем были многочисленные зазубрины и вмятины от попыток вскрыть денежный отсек. Но он был все же рабочий. Его монетоприемник не был забит какими-нибудь левыми жетонами, трубка была на месте и в ней даже был ровный уверенный гудок. Сломить этот телефон никому не удалось. Он совсем как сама Арина или Славка, или даже Альба. Её хотелось верить, что Альба не сдался. Питался телефон алтынами, что было выгравировано на табличке, намертво прикрепленной к корпусу. Табличку тоже пытались отодрать, но не смогли.

Сняв рюкзак с плеч и приплясывая от холода, Арина бросила в монетоприемник алтын и почти взмолилась: «Возьми трубку! Ну, пожалуйста, возьми трубку!»

Шли долгие гудки. Никто звонок принимать не хотел. Арина без сил прислонилась к ледяному ребру телефона. Он пах краской и неистребимым запахом железа.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — взмолилась она. Ей сейчас нужен совет. Ей нужна уверенность в том, что все будет хорошо.

Когда в трубке раздался почему-то сонный голос Славки, Арина не сдержалась и закричала в трубку:

— Ура! Ура, ура, ура…

— Ты чего, Маячок?

Славка ничего не понимала на другом конце телефонного провода. Арина призналась подруге:

— Ярослава, я так рада тебя слышать…

Между ними давно не было секретов и глупых причин скрывать чувства. Плен им обоим дался настолько тяжело, что Арина чувствовала Славку, как неотделимую часть самой себя.

— Что случилось? — тут же подобралась подруга. Голос её зазвучал резко и обеспокоенно. — Маячок, что с тобой? Тебе нужна помощь? Или… Альбе?

Арине хотелось столько всего рассказать: про усталость, про нападение, про ранение, про местного маньяка, — но она сосредоточилась и сообщила самое главное:

— За мной кто-то идет. Кто-то узнал мой маршрут.

— Ариша, — голос Славки стал подозрительно мягким. Подруга была с ней там в подземельях, и знала, через что ей пришлось пройти. — Риш-ш-ша… Вспомни… Так и должно быть…

Арина попыталась достучаться до Славки:

— Ты не понимаешь. Это кто-то другой. Он напал на меня в Синеярске и ранил. Он ввел мне паучий яд — я еле выкарабкалась, меня…

Славка стремительно оборвала её:

— Ты сейчас где? В больнице, надеюсь?

Арина рассмеялась — подруга вроде её знала…

— Я где-то уже за Синеярском… Я не нарушу наш план, но я не знаю, что делать.

Та ахнула и пробормотала:

— Боже, только не говори, что ты сбежала из больницы! Ты с ума сошла⁈ Я что-нибудь бы придумала. Задержка в пару дней, даже в пять-шесть, не играет роли. Понимаешь? Важнее всего ты и твое здоровье. Брось всё, забудь план! Отлежись и отдохни. Я что-нибудь придумаю, Ариша. Честно. Верь мне. Я придумаю. Вот прям щас возьму и что-нибудь…

Арина мягко сказала:

— Слава, успокойся. Я просто испугалась… — Ей все же надо сказать это — тот, кто напал на нее, слишком опасен. Он может повторить, и отобьется ли Арина тогда? — Слава… Если я не дойду…

— Даже не смей о таком думать! Я Даньку тебе на встречу отправлю. Он уже должен все закончить… там… — смешалась Слава, словно сама не верила в Данила. — Он придет — оставайся где-нибудь… Черт-черт-черт… — Она передумала: — Короче, врубай свой «маячок» на полную и плевать на гражданских. Плевать! Они о нас тоже не особо думали. Почему мы должны волноваться? Риша, врубай «маячок» и ни о чем не…

Славка, наверное, еще что-то продолжала говорить, но связь прервалась — другого алтына у Арины не было. Врубать дар на полную, как посоветовала Славка, она не собиралась. Гражданские важны, это, во-первых, а во-вторых, непонятно, как среагирует на такое местный шериф. Ше-риф. Надо же! Российская дикая глушь и шериф-дроу. Столько времени и верст бежать от дроу, чтобы напороться на такое, словно судьба специально засунула сюда этого Релонлея… А, может, так и есть? Арина передернула плечами от нелепой мысли и тут же проглотила стон — рана не оценила, обдав разливающейся едкой, как кислота, болью. Надо идти дальше. Надо найти убежище на ночь и отдохнуть.

— Надо, надо, Ариша!

Она подхватила свой рюкзак и двинулась дальше. Альбе сейчас в разы хуже, хотя бы потому что он полностью зависит от неё. Пока есть силы, она будет идти.

Заночевала Арина в лесу, под корнями вывороченной сосны, наложив предварительно защитный контур и плотно укутавшись в свое одеяло, приятно согревавшее её. Под утро, как всегда, пришли кошмары. Непроницаемая тьма; иногда Арине казалось, что она просто ослепла — не бывает такой густой, бесконечной темноты. Дикий, проникающий в кости холод. Голод. Пустота в душе, которая устала всех греть. Сломленная Славка, шептавшая сухими, растрескавшимися губами какой-то сумасшедший бессвязный бред. Орущий от боли Альба, который ничего не мог сделать. И прощальные взгляды тех, кого каждый день забирали на алтарь Ллос. Арина так и не смогла понять, как она тогда не сломалась и не выгорела в попытке сохранить разум тех, кто оказался с ней рядом. Особенно когда жрицы Ллос вернули то, что осталось от Альбы. Никте повезло — он умер на алтаре, а вот Альба выжил. И это была главная проблема. Он выжил…

Проснулась Арина от тихого голоса, которого тут, в лесу где-то за Синеярском, просто не должно было быть:

— Завтракать будете, Арина Семеновна? — Релонлей одернул рукав толстовки и посмотрел на наручные часы, уточняя: — Точнее уже обедать по времени.

Она стремительно села и тут же пожалела об этом — бок пронзило болью. Инстинктивно Арина хотела ударить, но чудом сдержалась. Предположение о том, что Релонлей ущербный, еще ничем не подтверждено. Ей нельзя себя выдавать. Релонлей мог оказаться в Синегорске совсем не случайно. Даже нападение на нее мог организовать именно он, чтобы задержать её тут.

Горел костер. Трещали сосновые ветки, кидаясь искрами во все стороны. На рогатинах висел небольшой походный котелок, дно которого жадно лизало пламя. Котелок точно был не её. Значит, Релонлей специально захватил его из дома или всегда возит с собой. Он же шериф, должен объезжать свои территории.

Пахло Новым годом — только что принесенной в дом елью, медленно оттаивающей в тепле. В бурлящей воде котелка плавали хвойные иголки и шкурки мандарин. Сами дольки лежали на серой, протянутой Арине ладони.

— Будете? Есть еще бутерброды, правда, вчерашние и чуть подсохшие. А может, наоборот, подмякшие. С бутербродами никогда не угадаешь.

Релонлей выглядел уставшим. Его и так алые глаза совсем покраснели из-за раздраженных склер. Интересно, почему он всегда без очков? Между белых бровей появились тонкие морщинки. Волосы висели паклей, но дроу не сдавался — в хвост их не собирал.

Релонлей сидел на упавшем стволе сосны и чего-то ждал. Он был в походной полицейской одежде, без шапки и шарфа. Не из солидарности же с Ариной — она-то не успела купить в Синеярске. Он шапки, наверное, не носил, как и куртки… Хотя она почему-то обнаружилась поверх одеяла, которым была укрыта Арина.

— Так будете или нет? — снова спросил Релонлей и качнул рукой с оранжевыми дольками мандаринок. — Не бойтесь, не отравлено.

Он показал пример, взяв первый попавшийся кусочек и съев его.

— Сладкие. Думайте быстрее — мне надо чай разлить по кружкам, а то совсем горьким станет. Тут негде обдавать хвою кипятком, так что чай будет суровый, мужской.

Арина отмерла и взяла мандарин.

— Спасибо, Игнат Нилдинович. Чему обязана?

Она судорожно давила в себе желание воспользоваться даром. Нельзя! Слишком опасно… Релонлей невоспитанно сунул в рот оставшиеся дольки и принялся разливать чай из котелка по двум железным, не раз битым кружкам.

«Вот это сервис с утра…» — не сдержала смешка Арина. Она тоже быстро проглотила дольки — Релонлей уже протягивал ей кружку с темным чаем, исходившим парком.

— Берите. Вам надо согреться. Ночь была холодной — вы могли замерзнуть, между прочим.

Арина напомнила, взяв обжигающе-горячую кружку и осторожно дуя на кипяток:

— Так чему я обязана счастьем лицезреть вас, Игнат Нилдинович?

Он, поставив котелок прямо в снег и тоже, как Арина, грея руки о кружку, посмотрел куда-то вдаль, словно смиряясь с чем-то или усмиряя нрав.

— А вы не догадываетесь? — спросил он в свою очередь. Дроу же.

— Нет.

Релонлей уперся в Арину взглядом и честно предупредил, словно знал о ее даре:

— Только не надо на меня так смотреть. Я чувствую ваши мысли: ударить и снова сбежать. Сразу предупреждаю — не получится. Поляна окружена патрульными из гоблинов. Они вооружены, так что не стоит их провоцировать.

Арина дернулась от удивления, чуть не расплескав чай. Полицейские-гоблины⁈ Этот мир совсем сошел с ума! Гоблины же… Это самая презираемая раса среди разумных. Но Релонлею в уме не откажешь. У гоблинов настолько примитивный мозг, что воздействия Арины они даже не заметят. Этих не усыпить, как парней-орков в больнице.

— Кто дает оружие гоблинам? — все же спросила она.

Релонлей удивился — его брови показательно влетели.

— У вас предубежденность против гоблинов? Или это что-то личное? Они такие же верноподданные его императорского величества, как и все остальные. Как вы. Или я.

Арина предпочла уткнуться в кружку после такой отповеди. Релонлей сделал первый глоток чая, поставил кружку к котелку и достал из сумки пакет с бутербродами. Он разложил их на пакете на снегу между Ариной и собой и предложил:

— Угощайтесь. Если боитесь отравления, только укажите на бутерброд — я его продегустирую перед вами.

Арина с нажимом сказала:

— И все же, вы не сказали, зачем вы пошли за мной.

У него не было для этого причин, кроме ущемленного эго. Только мужчины-дроу умеют его давить в себе. Зачем ему Арина?

Релонлей сделал глоток чая и улыбнулся. Его ответ был убийственным для её самооценки.

— Вы нищебродка. Бродяжничество запрещено законами Российской империи. Вы просрочили возвращение домой — больше полугода не отмечались в полиции. Это четыре года колонии поселения или тюрьмы в зависимости от вашего поведения.

Арина с трудом подавила злость. Этого она и боялась. Будь тут только Релонлей, она не задумываясь ударила бы его и ушла прочь. Но вокруг вооружённые гоблины, которые откроют огонь при любом неловком движении. Она заставила себя пить горячий, отчаянно горький чай и улыбаться, как Релонлей.

Он отрешенно продолжил:

— Будете себя хорошо вести, то я пересмотрю наказание. Работный дом — тоже не фунт изюма, но это не тюрьма. Будете совсем послушной и вернетесь в больницу на долечивание, а потом дождетесь в городе окончание расследования, то можно и дом трудолюбия рассмотреть в качестве меры по воспитанию… Сами понимаете: тюрьма и работный дом — это учреждения системы наказания, а дом трудолюбия совсем иное. Это не наказание, а помощь. Если будете совсем лапочкой, то помещу вас в кризисный центр Синеярска. Там вам точно помогут, а не сломают, как в работном доме или тюрьме.

Арина еле выдержала его речь и обиженно выпалила:

— Что вам от меня надо⁈ Вам не дает покоя ваш маньяк? Вы хотите сделать из меня приманку?

Релонлей отсалютовал ей своей кружкой:

— Отличный же вариант! Признайте. Классическая ловля на живца.

— Вы отвратительны!

Он холодно заметил:

— А вы больны.

Арина вскинулась и еле сдержалась от воздействия. Не хотелось превращать лес в поле ментального боя, тем более что живой она отсюда не выберется, даже если победит Релонлея, даже если убьет его.

Она еле выдержала, тщательно следя за голосом:

— Я не больна. Вы ничего не знаете обо мне, чтобы делать такие выводы. Может, это вы как раз больны, что так носитесь за мной, простой и неопасной нищебродкой?

Он обжег её кипящим яростью взглядом. Только голос все так и оставался отрешенным.

— Вы больны и даже не отдаете себе отчета. Никто. Никто в здравом уме не колобродит зимой по лесам и полям. Поверьте моему опыту — я видел слишком много нищебродов. Они все к зиме забиваются в дома трудолюбия или в работные. Каждый ищет теплую щель, чтобы перезимовать. Это инстинкт. И только вы прете в зиму и холод. Это симптом болезни, это НЕ нормально. Вы ничего не знаете о местном климате — тут в любой момент может жахнуть до тридцати-сорока градусов мороза, и тогда вас не спасет даже армейское одеяло. Палатки же при вас нет. Вы погибнете от переохлаждения. Мой долг защитить вас от подобной участи. Даже если вы будете сопротивляться.

Арина отставила в сторону кружку. Не надо ей от врага ничего.

— Я свободное существо. Я имею право передвигаться по дорогам и идти туда, куда хочу.

Он качнул головой и напомнил очевидное, выливая в снег остатки своего чая вслед за Ариной:

— Уже нет. Вы просрочили шесть месяцев без регистрации. Вы нищебродка и закон полностью на моей стороне. Прошу, не вредите себе еще больше. Просто примите мою помощь.

Колючие кусты ежевики странно шевелились вопреки ветру. Наверное, там прятался кто-то из гоблинов.

— Да идите вы! — выругалась Арина.

Он понятливо кивнул:

— Хорошо. Кризисный центр отменяется. Еще одно возражение…

— Вы ничего не понимаете!

Он был странно покладист:

— Согласен. А вы уже претендуете на работный дом. Там вы будете никто — просто винтик по выжиманию из вас сил для заработка. Вас прокрутят через мясорубку государственного перевоспитания, выжмут все соки и выплюнут через год-два, признав за вами право дальше пропадать.

— Это какое-то безумие, — прошептала Арина.

Релонлей встал и призрачным пламенем, показывая, что он точно не ущербный, погасил костер. Вылил из котелка остатки чая с хвоей, сунул его вместе с кружками в сумку, совсем не заботясь о чистоте. Его руки перемазались в саже, как и сумка. Бутерброды под недовольный стон из ежевики тоже съело призрачное пламя.

Арина уже думала, что Релонлей ничего ей не скажет, а просто скрутит руки и потащит… А куда он её, собственно, потащит? Пешком до Синеярска? Или где-то тут стоит его машина или даже полицейский фургон.

Релонлей все же сказал:

— Безумие — отказываться от помощи и идти в никуда в мороз. За время службы я похоронил не одного сумасшедшего нищеброда, наплевавшего на зиму. Вас я хоронить не буду. Арина Семеновна, я все равно спасу вас от самой себя и вашего странного саморазрушения. Только давайте сделаем это все же добровольно — недобровольно вам не понравится. Выбирайте последний раз: кризисный центр или принудительное лечение в тюремной больнице? Я и это организовать могу.

Арина поняла, что он от нее не отстанет. Не тот чело… Он просто дроу. И Славка уговаривала лечиться…

— Я… — Она встала, потому что Релонлей, случайно уронив куртку с ее плеч, стащил с Арины одеяло, принявшись его сворачивать. — Я согласна помочь вам поймать вашего маньяка. А потом я все же уйду прочь. У меня есть свои дела.

Релонлей снова накинул ей на плечи свою куртку и сказал:

— Арина Семеновна, признайте, что вы больны. Так станет легче и вам, и мне.

— Идите вы, а…

— Сперва вы. Вниз по холму — там стоит мой «Индрик». Я соберу ваши вещи. И не бойтесь — гоблины глаз с вас не спустят. Шенк у нас исполнительный.