Глава 13

Официальное заявление появилось в новостях в понедельник утром.

Я сидела за столом, пила кофе, листала ленту, как делала каждое утро уже больше месяца. И вдруг увидела заголовок, от которого кровь застыла в жилах: «Самолёт, пропавший над Атлантикой, признан пропавшим без вести. Поиски прекращены».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. «Признан пропавшим без вести». «Поиски прекращены». «Пассажиры объявлены без вести пропавшими».

Я перечитала заголовок раз, другой, третий. Надеясь, что это ошибка. Что я неправильно поняла. Что это о другом самолёте, не о том.

Но нет. Это был он. Наш рейс. Их рейс.

Телефон выпал из рук и упал на пол. Я смотрела на него, не в силах поднять. В голове был белый шум, перед глазами всё плыло. Я сидела, вцепившись в край стола, и не могла дышать. Воздух, казалось, исчез из комнаты, и каждый вдох давался с трудом.

Они признали их пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я не помню, как добралась до аэропорта. Не помню, как ехала в такси, как заходила в здание, как искала Варю. Всё было как в тумане — размытые очертания, приглушённые звуки, ощущение нереальности происходящего.

Варя стояла у стойки информации, окружённая другими родственниками. Я увидела её издалека — маленькую, потерянную, с красными глазами и дрожащими губами. Рядом с ней были родители Маши, родители Жени, брат Леры. Все они смотрели на экран, где транслировали новости, и молчали.

Я подошла, и Варя обняла меня. Мы стояли так, обнявшись, и не говорили ни слова. Что можно было сказать? Что всё будет хорошо? Что они найдутся? Что это не конец?

— Они выпустили официальное заявление, — прошептала Варя, и голос её был глухим, будто издалека. — Поиски прекращены. Их объявили пропавшими без вести.

— Я знаю, — я сжала её плечи, чувствуя, как она дрожит. — Я видела.

— Что нам теперь делать? — она отстранилась, и я увидела её лицо — бледное, опухшее, с глазами, в которых не осталось надежды. — Как жить дальше?

Я не знала ответа. Я смотрела на родителей Маши, которые стояли, держась за руки, и смотрели в одну точку. На мать Жени, которая плакала, уткнувшись в плечо мужа. На брата Леры, который сжимал кулаки и смотрел на экран с ненавистью. И думала о том, что мир разделился на две части. До и после. До — была надежда. После — только пустота.

— Мы проведём акцию памяти, — сказала Варя, вытирая слёзы. — Завтра. В аэропорту. Соберёмся все, принесём цветы, свечи. Чтобы они знали, что мы помним. Чтобы мир не забыл.

— Я приду, — я кивнула. — Обязательно.

Мы разошлись по домам, когда стемнело. Я ехала в такси, смотрела в окно на заснеженные улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что для них этот день ничем не отличался от других. Они не знали, что где-то в аэропорту люди прощались с надеждой.

Дома я села на подоконник, обхватила колени руками и долго смотрела на звёзды. Телефон молчал. Я открыла общий чат, посмотрела на свои сообщения, которые висели там, непрочитанные, неотвеченные. Сотни сообщений за месяц. Ни одного ответа.

Я набрала новое: «Сегодня их объявили пропавшими без вести. Я не знаю, что это значит. Не знаю, надеяться ли дальше. Но я помню. Я буду помнить всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон и заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут дети, когда теряют что-то важное. Я плакала о Маше, о Жене, о Лере. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет. О надежде, которая умерла.

Акция памяти была назначена на шесть вечера. Я приехала в аэропорт за час, но народу уже было много. Сотни людей собрались у здания, держа в руках цветы, фотографии, свечи. Я увидела Варю, которая раздавала ленточки с надписью «Мы помним». Родители Маши стояли в первом ряду, держа в руках её портрет. Мать Жени плакала, прижимая к груди её любимую игрушку — плюшевого зайца, с которым Женя не расставалась с детства. Брат Леры держал плакат: «Триста жизней — не цифра».

Я взяла у Вари ленточку, приколола к куртке. В руках у меня были белые хризантемы — Маша любила белые цветы. Я смотрела на них и думала о том, что она никогда их не увидит.

— Друзья! — голос ведущего разнёсся над толпой. — Мы собрались здесь, чтобы почтить память тех, кто был на борту рейса 4720. Тех, кто не вернулся домой. Мы не забыли. Мы не забудем никогда.

Люди зажгли свечи, и в темноте замерцали сотни огоньков. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — она умерла сегодня утром, когда я прочитала новости. А что-то другое, что держало меня на плаву весь этот месяц. Что-то, что позволяло верить, что они живы, что они вернутся, что это просто страшный сон.

Теперь сна не было. Была реальность. Жестокая, холодная, невыносимая.

— Мы требуем продолжения поисков! — крикнул кто-то из толпы, и люди поддержали его криками. — Мы не дадим им забыть! Мы не позволим им замолчать!

Я смотрела на эти лица — искажённые горем, но полные решимости. Они не сдавались. Они боролись. Даже когда надежды не было, они боролись.

Я подошла к импровизированному мемориалу, положила цветы, зажгла свечу. Смотрела на фотографии, которые висели на стенде — сотни лиц, сотни жизней, которые оборвались в один миг. Среди них были они. Маша, Женя, Лера. Я смотрела на их улыбающиеся лица и не могла поверить, что больше никогда их не увижу.

— Инга.

Я обернулась. Кирилл стоял за моей спиной, в тёмном пальто, с непокрытой головой. Снег падал на его волосы, таял, оставляя мокрые дорожки. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что видела уже много раз: понимание.

— Как ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Я видел новости. Позвонил Варе, она сказала, что ты здесь.

— Я должна была прийти, — я повернулась к мемориалу, не в силах смотреть на него. — Они бы пришли, если бы я пропала.

— Я знаю, — он встал рядом, и я чувствовала его тепло. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я не буду говорить, что нужно держаться. Я просто отвезу тебя домой.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Он взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Я не оглядывалась. Не могла.

В машине было тепло. Он включил печку, и я чувствовала, как горячий воздух обдувает мои замёрзшие руки. Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они казались чужими, далёкими, будто я смотрела на них из другого мира.

Дома он помог мне раздеться, провёл на кухню, усадил за стол. Поставил чайник, достал чашки, заварил чай. Я смотрела на его руки — уверенные, спокойные — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не боль — она оставалась. Но страх, который сковывал меня все эти дни, начинал отпускать.

— Пей, — он поставил передо мной чашку, сел напротив.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горячим, сладким, и я почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Я не знаю, что теперь будет, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Они объявили их пропавшими без вести. Это значит, что они сдались. Что надежды нет.

— Надежда есть всегда, — он взял меня за руку. — Но иногда нужно принять то, что мы не можем изменить.

— Как это — принять? — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Как принять, что они, возможно, никогда не вернутся? Как жить дальше, зная, что они там, где-то, и я не могу им помочь?

— Не знаю, — он покачал головой. — Я не знаю, как это делается. Я знаю только, что они бы не хотели, чтобы ты перестала жить.

— Откуда ты знаешь? — я выдернула руку, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Ты их не знал. Ты не знаешь, чего они хотели.

— Я знаю тебя, — он не обиделся. — И я знаю, что если бы ты была на их месте, ты бы хотела, чтобы они жили. Не мучились. Не винили себя. А просто жили.

Я молчала. Потому что он был прав. Если бы я была на их месте, если бы я пропала, а они остались, я бы хотела, чтобы они жили. Смеялись. Любили. Дышали полной грудью. Я бы не хотела, чтобы они застряли в прошлом, как я.

— Ты имеешь право жить дальше, — сказал он тихо. — Они бы этого хотели.

Я заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут, когда отпускают что-то, что держало слишком долго. Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала его тепло, его дыхание, биение его сердца. И мне казалось, что впервые за этот месяц я могу дышать.

— Я не знаю, как, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, как жить дальше.

— Начни с малого, — он гладил меня по голове, и его голос был спокойным, тёплым. — Завтра. Сделай один шаг. Потом ещё один. И ещё. Не надо сразу всего. Просто один шаг.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — он поцеловал меня в макушку. — Ты сильная. Самая сильная, кого я знаю.

Мы сидели так долго, пока слёзы не кончились, пока я не устала плакать. Потом он уложил меня в постель, укрыл одеялом, сел рядом.

— Останься, — попросила я, чувствуя, как сон накрывает меня.

— Я здесь, — он взял меня за руку. — Я никуда не уйду.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за долгое время — без сновидений, без страхов. Только его рука, сжимающая мою. Только его дыхание рядом.

На следующий день он пригласил меня к себе домой.

Я долго собиралась, перебирала вещи, не зная, что надеть. Хотелось выглядеть хорошо, но не слишком нарядно. Хотелось понравиться, но не показаться навязчивой. В итоге надела простой свитер и джинсы, собрала волосы в хвост.

Кирилл встретил меня у двери. Он был в домашнем — тёмных брюках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Выглядел спокойным, но я заметила, как напряжены его плечи.

— Проходи, — он пропустил меня в коридор. — Миша сейчас в своей комнате, собирает конструктор. Он ждал тебя весь день.

Я разулась, повесила куртку. Квартира была большой, светлой, с высокими потолками и старинной мебелью. В коридоре висели фотографии — Кирилл с Мишей на море, Миша в хоккейной форме, их совместные снимки. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Инга! — Миша выбежал из комнаты, и я увидела его — в синих штанах и футболке с супергероем, с взъерошенными волосами и сияющими глазами. — Ты пришла!

— Пришла, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Как ты?

— Хорошо! — он взял меня за руку. — Пойдём, я покажу тебе свой конструктор. Я построил космический корабль. Почти.

Я пошла за ним, чувствуя, как Кирилл смотрит нам вслед. В его взгляде было что-то тёплое, что заставило моё сердце биться чаще.

Комната Миши была похожа на космический корабль — на стенах висели постеры с планетами и звёздами, на полках стояли модели ракет, на столе громоздилась конструкция из ярких деталей.

— Это корабль «Восток», — серьёзно сказал Миша, показывая на своё творение. — Он летит на Марс. Там есть жизнь, я знаю. Просто учёные ещё не нашли.

— Уверен? — я села на пол рядом с ним.

— Уверен, — он кивнул. — Мой папа говорит, что если очень верить, то всё сбудется. Я верю, что на Марсе есть жизнь. И что моя мама когда-нибудь вернётся.

Я смотрела на этого маленького мальчика, который верил в жизнь на Марсе и в возвращение мамы, и чувствовала, как сердце сжимается. Он был таким же, как я. Он ждал. Верил. Надеялся.

— А ты веришь? — спросил Миша, глядя на меня своими серыми глазами — такими похожими на отцовские.

— Во что?

— Что твои подруги вернутся?

Я задумалась. Сказать правду — что я уже не верю? Или поддержать его веру, которая была такой хрупкой, такой важной?

— Я верю, — сказала я, и в этот момент поняла, что это правда. Я не знала, вернутся ли они. Но я верила. В то, что они живы. В то, что они где-то там, над океаном, и, может быть, тоже смотрят на звёзды. В то, что надежда есть всегда.

— Я знал, — Миша улыбнулся. — Папа говорит, что ты хорошая. И что я могу тебе верить.

Я посмотрела на дверь, где стоял Кирилл, прислонившись к косяку. Он улыбался, и в его улыбке было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ужин готов, — сказал он. — Идите мыть руки.

За ужином Миша рассказывал о хоккее, о школе, о своём лучшем друге Сашке, который на прошлой неделе подарил ему наклейку с роботом. Я слушала, улыбалась, и чувствовала, как напряжение уходит. Здесь, за этим столом, в этой квартире, где пахло домашней едой и уютом, я чувствовала себя почти счастливой.

— Инга, а ты останешься с нами? — спросил Миша, когда мы пили чай с пирогом, который Кирилл испёк сам.

— Миша, — начал было Кирилл, но я перебила его.

— Если вы меня пригласите, — сказала я.

— Приглашаем! — Миша посмотрел на отца. — Папа, ты же хочешь, чтобы она осталась?

Кирилл посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, что-то ещё, что я боялась назвать.

— Хочу, — сказал он, и это простое слово прозвучало как признание.

После ужина Миша ушёл спать, и мы остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды за окном.

— Он хороший, — сказала я. — Твой сын.

— Знаю, — Кирилл улыбнулся. — Он в меня. Упрямый, верит в невозможное, не сдаётся.

— Как ты, — я посмотрела на него.

— Как ты, — он взял меня за руку. — Инга, я хочу тебе кое-что сказать.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он скажет то, к чему я не готова.

— Ты важна для меня, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не как сотрудница, не как подруга. Как человек, без которого я не представляю свою жизнь.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Я хотела сказать то же самое. Хотела сказать, что он стал для меня опорой, что без него я бы не справилась, что он — единственный свет в этом тёмном времени. Но не могла.

Потому что внутри всё ещё жило чувство вины. Чувство, что я предаю подруг, строя своё счастье. Что я не имею права быть счастливой, когда они там, над океаном. Что я должна ждать, должна помнить, должна страдать.

— Я... — начала я, но он покачал головой.

— Не надо, — он сжал мою руку. — Я не жду ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Я смотрела на него, и на глазах выступили слёзы. Не слёзы боли — другие. Слёзы облегчения. Он не требовал. Не давил. Он просто ждал.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — Пойдём, я отвезу тебя домой.

Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они больше не казались чужими. В них было что-то тёплое, родное.

Дома я разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды. Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Спасибо за вечер. Миша сказал, что ты ему понравилась. Я тоже».

Я улыбнулась, набрала в ответ: «Мне тоже понравилось. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — ответил он.

Я убрала телефон, допила чай. Легла в постель, закрыла глаза. В голове крутились мысли — о Мише, о Кирилле, о подругах. О том, что я имею право жить дальше. О том, что они бы этого хотели.

Я открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое: «Сегодня я была у него дома. Познакомилась с сыном. Он сказал, что я ему понравилась. И я поняла, что влюбилась. В него. В них обоих. Я не знаю, правильно ли это. Но я не могу остановиться».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они улыбаются. Что они рады за меня. Что они хотят, чтобы я была счастлива.

— Я буду жить, — прошептала я в темноту. — Ради вас. Ради себя. Ради него.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой.

— Живи, — сказала Маша. — Живи за нас.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Разрешение. На жизнь. На счастье. На любовь.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я хочу попробовать. Не обещаю, что получится. Но я попробую. Жить. Дальше».

Он ответил почти сразу: «Я рядом. Всегда».

Я убрала телефон, улыбнулась. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что у меня была цель. И люди, ради которых стоило жить.