Глава 9

Вечер тянулся медленно, как патока, но вместе с тем каждая минута пролетала быстрее, чем я успевала её осознать. Мы с Кириллом сидели за столиком, говорили о том, о сём, и я впервые за долгое время чувствовала, как напряжение отпускает. Не полностью — оно всегда было со мной, этот тугой узел в солнечном сплетении, который напоминал о том, что где-то там, над океаном, продолжается поисковая операция, что мои подруги до сих пор не найдены, что жизнь замерла в ожидании. Но здесь, в этом зале, под приглушённый свет софитов и тихую музыку, узел чуть ослабевал.

Кирилл рассказывал о какой-то рабочей истории — что-то про прошлогодний корпоратив, где кто-то из руководства перепутал кабинеты и забрёл в женский туалет. Я слушала и улыбалась, и улыбка получалась почти настоящей. Он был другим сегодня. Не начальником, который отдаёт приказы и требует отчётов, а просто мужчиной, который сидит напротив, держит в руке бокал с вином и рассказывает смешные истории, чтобы разрядить обстановку.

Я смотрела на его руки — сильные, ухоженные, с длинными пальцами, которые я видела сотни раз, когда он подписывал документы или листал бумаги. Но сейчас эти руки лежали на столе спокойно, расслабленно, и я вдруг подумала о том, как они держали меня во время танца. Твёрдо, но бережно. Уверенно, но нежно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и отвела взгляд.

— Хотите выйти? — спросил он, заметив, что я смотрю в окно.

— На улицу? — я посмотрела на его лицо, освещённое мягким светом.

— На балкон. Там, говорят, открытая терраса. Можно подышать свежим воздухом.

Я кивнула. В зале становилось душно — слишком много людей, слишком много духов, слишком много фальшивых улыбок и громкого смеха. Мне нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, почувствовать, что я ещё жива.

Мы встали, и он пропустил меня вперёд. Я чувствовала его руку на пояснице — лёгкое прикосновение, которое могло быть случайным, но почему-то мне казалось, что нет. Мы прошли через весь зал, мимо столиков, где сидели наши коллеги, и я видела, как они провожают нас взглядами. Света что-то прошептала Оксане, и та улыбнулась. Мне было всё равно.

Балкон оказался большой открытой террасой с коваными перилами и несколькими столиками. Здесь было пусто — все предпочитали тепло и музыку, а не холод и тишину. Над головой висели гирлянды, которые мерцали мягким золотистым светом, и я увидела звёзды — яркие, холодные, такие далёкие.

Я подошла к перилам, оперлась на них руками. Ночной город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Снег искрился под фонарями, и воздух был таким чистым, что казалось, можно разглядеть каждую снежинку.

— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Да, — он встал рядом, тоже оперся на перила, и я чувствовала его плечо рядом, почти касаясь. — Я люблю этот город ночью. Когда он засыпает, становится видно, какой он на самом деле.

— Какой?

— Одинокий, — он помолчал. — Но красивый. Как человек, который привык быть один.

Я посмотрела на него. Его лицо было повёрнуто к городу, и я видела профиль — чёткий, мужественный, с лёгкой небритостью, которую я раньше не замечала. Он смотрел на огни, и в его глазах отражались звёзды.

— Вы часто бываете один? — спросила я.

— Последние два года — да, — он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. — После того как жена ушла.

Я молчала, давая ему возможность говорить или замолчать. Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет рассказать. Не потому, что я спрашивала. А потому, что ему нужно было выговориться. Так же, как мне.

— Мы прожили вместе семь лет, — начал он, и голос его стал тише, будто он рассказывал не мне, а самому себе. — Познакомились на пятом курсе, поженились сразу после университета. Думали, что всё будет хорошо. Работа, семья, ребёнок. Всё, как у всех.

Он замолчал, и я смотрела на его руки, которые сжимали перила.

— Я много работал, — продолжал он. — Сначала в маленькой фирме, потом перешёл в нашу компанию, получил повышение. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, даю сыну будущее. А она... она ждала. Ждала, что я буду дома к ужину. Что я буду в выходные с ними. Что я запомню годовщину свадьбы.

— Запомнили? — спросила я тихо.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я работал. В тот день был срочный проект, и я остался в офисе. Пришёл домой в двенадцатом часу, а на столе лежала записка. «Прости. Я больше не могу».

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Я вспомнила свои дни рождения, которые я встречала в офисе, потому что «было срочно». Вспомнила, как злилась на него, на этого человека, который стоял сейчас рядом и рассказывал о том, как его жизнь рассыпалась из-за той же самой работы.

— Я не искал её, — сказал он. — Не звонил, не уговаривал вернуться. Может, зря. Но я думал, что если она ушла, значит, так надо. Что я не дал ей того, что она хотела. Не умел давать.

— А сын? — спросила я.

— Он остался со мной. Ему было четыре. Сначала было тяжело — я не знал, как менять подгузники, как готовить, как укладывать спать. Но потом привык. Мы привыкли друг к другу. Он у меня умный мальчик, очень похож на мать.

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы сжимают перила сильнее.

— Работа стала моим спасением, — сказал он. — Когда всё рушилось, когда я не знал, как жить дальше, я приходил в офис и работал. Днём, ночью, в выходные. Если я работал, я не думал. Не вспоминал. Не чувствовал.

Я смотрела на него, и вдруг поняла, что мы похожи. Мы оба прятались за работой от боли, от одиночества, от жизни, которая не складывалась так, как мы хотели. Он — после того, как ушла жена. Я — после того, как пропали подруги.

— Я тоже, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я тоже прихожу в офис, чтобы не думать. Чтобы не сходить с ума.

Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я увидела в его взгляде понимание — не жалость, не сочувствие, а именно понимание. Он знал, что я чувствую. Потому что чувствовал то же самое.

— Расскажите о них, — попросил он тихо. — О ваших подругах.

Я закрыла глаза. Передо мной встали их лица — такие живые, такие близкие, такие недосягаемые.

— Маша — самая громкая из нас, — начала я, и голос мой стал тише. — Она всегда смеётся первой, всегда организует всех, всегда знает, что делать. Мы познакомились в институте, сидели за одной партой. Она помогала мне с курсовыми, а я — с парнями. У неё всегда были проблемы с ними, она слишком много требовала.

Я улыбнулась, вспомнив, как Маша рассказывала о своих неудачных свиданиях, как мы пили вино и придумывали идеального мужчину, который никогда не существовал.

— Женя — самая романтичная, — продолжала я. — Она верит в судьбу, в знаки, в то, что всё случается не случайно. Она пишет стихи, хотя никому не показывает. Я случайно нашла её тетрадь, когда мы жили в общаге. Она тогда чуть меня не убила.

Я рассмеялась, и смех мой прозвучал горько, потому что я вспомнила, как Женя выхватывала у меня тетрадь, как краснела, как говорила, что это не её, что она просто переписывала для подруги.

— А Лера — самая весёлая, — мой голос снова дрогнул. — Она всегда может рассмешить, даже когда всё плохо. Она говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Что нужно смеяться, танцевать, любить. Она... она должна была лететь на этот отдых, чтобы наконец отдохнуть. У неё был тяжёлый год.

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не хотела плакать. Не здесь, не сейчас. Но они были слишком близко, эти слёзы, и я не могла их сдержать.

— А вы, — тихо сказал Кирилл. — Вы — какая?

Я посмотрела на него, удивлённая вопросом.

— Я? — я задумалась. — Я — та, кто остался. Кто не полетел. Кто сидит здесь, на корпоративе, в красивом платье, и рассказывает о подругах, которых, возможно, больше нет.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я почувствовала, как они повисли в воздухе, тяжёлые, горькие, невыносимые.

— Не говорите так, — он коснулся моей руки, и я вздрогнула от этого прикосновения. — Вы не знаете.

— Никто не знает, — я покачала головой. — Но с каждым днём надежды всё меньше. Поиски продолжаются, но обломков нет. Самолёт просто исчез. Как будто его никогда не было.

— И вы чувствуете вину, — он сказал это не как вопрос, а как утверждение.

— Конечно, — я посмотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я должна была быть с ними. Я должна была лететь. Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось. Может быть, они бы задержались, опоздали, не сели на этот рейс. Может быть...

— Не мучайте себя, — он шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. — Вы не могли знать. Никто не мог.

— Но я осталась из-за вас! — я почти выкрикнула эти слова, и они повисли между нами, острые, как лезвие. — Вы сказали, что специально заставили меня остаться. Вы не хотели, чтобы я улетала. И я осталась. А они полетели. И теперь...

Я не могла закончить. Рыдания душили меня, и я закрыла лицо руками, чтобы он не видел, как я плачу. Но он видел. Он всё видел.

— Инга, — он произнёс моё имя, и в его голосе было столько боли, что я подняла голову.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его лицо было бледным, глаза — тёмными, и я увидела в них то, что не видела раньше. Не усталость, не спокойствие. Страх. Настоящий, живой страх.

— Если бы вы полетели, — сказал он, и голос его дрожал, — если бы вы были на том самолёте, я бы сейчас... я бы не сидел здесь. Я бы искал вас. Я бы обзванивал больницы, аэропорты, морги. Я бы не спал, не ел, не работал. Я бы сошёл с ума.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Я не знаю, что бы я делал, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не знаю, смог бы я работать, дышать, жить. Потому что вы... вы стали для меня кем-то, без кого я не представляю этот офис, этот город, эту жизнь.

Он замолчал. Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я боялась пошевелиться, боялась, что если сделаю хоть одно движение, этот момент рассыплется, как стекло, которое разбилось в моём сне.

— Я не знаю, когда это началось, — сказал он тихо. — Может быть, когда вы в первый раз накричали на меня за несправедливое повышение. Или когда вы остались в новогоднюю ночь, чтобы доделать отчёты. Или когда я увидел вас в аэропорту, такую потерянную. Я не знаю. Но я знаю, что вы — единственная причина, по которой я прихожу в этот офис каждое утро.

Я не могла дышать. Воздух, такой холодный, такой чистый, вдруг стал тяжёлым, и я чувствовала только его — его близость, его тепло, его слова, которые переворачивали всё, что я знала о нас.

— Я не хотел, чтобы вы улетали, — он сделал шаг, и теперь нас разделяли сантиметры. — Не потому, что мне нужен был сотрудник. Не потому, что проект был важен. А потому, что я боялся, что вы не вернётесь. Что вы встретите там кого-то, что вы поймёте, что здесь вас ничего не держит. И я останусь один.

— Кирилл... — я произнесла его имя впервые. Не Кирилл Сергеевич, не начальник, а просто Кирилл. Имя оказалось тёплым, родным, будто я произносила его всю жизнь.

— Я знаю, что сейчас не время, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я знаю, что вы переживаете, что вы не можете думать ни о чём, кроме подруг. Я знаю, что я — последний человек, которого вы хотите сейчас видеть. Но я не могу молчать. Я не могу делать вид, что вы для меня просто сотрудница. Потому что это неправда.

Он замолчал. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез. Не было звёзд, не было города, не было корпоратива, не было пропавшего самолёта. Был только он. Стоящий передо мной, с дрожащими руками и глазами, в которых я видела своё отражение.

Я не знала, что чувствую. Слишком много всего навалилось в эти дни — страх, боль, надежда, отчаяние. И теперь ещё это. Его слова, которые переворачивали всё с ног на голову.

Но я знала одно: когда я с ним, мне легче. Когда он рядом, я чувствую себя не такой потерянной. Когда он смотрит на меня, я чувствую, что живу.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, слегка шершавой от небритости, и я почувствовала, как он вздрогнул от моего прикосновения.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сейчас... сейчас я не хочу быть одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, страх.

— Инга, — он произнёс моё имя, и это было похоже на молитву.

Я сделала шаг вперёд. Или он сделал шаг. Я не знаю. Но вдруг мы оказались так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не отталкивай меня.

Я не оттолкнула. Я поднялась на цыпочки, и он наклонился, и наши губы встретились.

Поцелуй был мягким, осторожным, будто он боялся меня сломать. Я чувствовала вкус его губ — вина и мороза, чувствовала его руки, которые обхватили мою талию, притягивая ближе. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему.

В этом поцелуе не было страсти. Было что-то другое — тихое, глубокое, настоящее. Обещание. Или надежда. Я не знала. Но я знала, что впервые за долгое время я чувствую себя не просто существующей, а живой.

Он отстранился первым, но не убрал рук. Я смотрела в его глаза, и они были близко-близко, серые, как зимнее небо, но тёплые, как огонь.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен был...

— Не извиняйся, — я коснулась его губ пальцами, останавливая. — Не надо.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрыл глаза.

— Я боялся, что ты меня оттолкнёшь, — сказал он. — Что я всё испортил.

— Ты ничего не испортил, — я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Лёд, который сковал моё сердце в тот день, когда я узнала о пропавшем самолёте, начал таять. Не полностью — я не могла позволить себе быть счастливой, когда мои подруги пропали. Но трещина пошла. И через неё пробивался свет.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звёзды. Я чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца, и мне казалось, что впервые за эти дни я могу дышать полной грудью.

— Что теперь будет? — спросила я тихо.

— Не знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Но что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Не в то, что всё будет хорошо. Не в то, что подруги найдутся. А в то, что я не одна. Что есть человек, который будет рядом, что бы ни случилось.

И в этот момент, стоя на балконе под звёздами, в объятиях человека, которого я ещё вчера считала монстром, я почувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не надежда — я не смела надеяться. Но что-то другое, более хрупкое и более сильное одновременно.

Желание жить.

Мы вернулись в зал, когда музыка стихла. Я чувствовала его руку на своей спине, и это прикосновение согревало. Коллеги смотрели на нас, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Мне было всё равно.

Мы сели за столик, и он налил мне воды. Я сделала глоток, и вода показалась сладкой, как вино.

— Инга, — он взял меня за руку под столом, сжал пальцы. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Если нужно будет искать адвокатов, детективов, связи — я найду. Если нужно будет ехать туда, где ищут самолёт — я поеду. Ты не одна.

Я смотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были не слёзы боли. Другие. Те, которые плачут, когда понимают, что не одиноки.

— Спасибо, — сказала я, и это слово, которое я произносила сегодня много раз, вдруг обрело новый смысл.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет. Впервые за эти дни я увидела его улыбку — настоящую, без тени усталости и боли.

Вечер продолжался. Мы говорили о пустяках, смеялись над шутками, которые не были смешными, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни. Не к той, что была до — она осталась где-то там, в кафе, где мы выбирали тур. А к новой, другой, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли из ресторана. Снег перестал, и небо было чистым, усыпанным звёздами. Кирилл взял меня за руку, и мы пошли по заснеженной улице, не говоря ни слова.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он, когда мы дошли до его машины.

— Хорошо, — я села на пассажирское сиденье, и он закрыл дверь.

В машине было тепло, пахло кожей и его парфюмом — деревом и цитрусами. Я смотрела, как он ведёт — сосредоточенно, спокойно, и думала о том, что совсем не знаю этого человека. Но хочу узнать.

Мы остановились у моего дома, и я не спешила выходить. Мы сидели в тишине, и она не была тяжёлой.

— Спасибо за вечер, — сказала я.

— Спасибо тебе, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо в свете фонаря. — За то, что поверила. За то, что не оттолкнула.

Я улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щёку.

— До завтра, — сказала я.

— До завтра, — ответил он.

Я вышла из машины, прошла к подъезду. Обернулась — он смотрел мне вслед, и я увидела, как его губы шевелятся, будто он что-то говорит. Я не услышала, но поняла.

«Я здесь. Я рядом».

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Квартира встретила меня тишиной, но теперь эта тишина не была пустой. Я прошла на кухню, заварила чай, села на подоконник.

За окном светились звёзды. Где-то там, над океаном, возможно, тоже были звёзды. И мои подруги, может быть, смотрели на них.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я танцевала. И целовалась. С тем самым начальником, которого ненавидела. Вы бы смеялись. Я знаю. Мне вас так не хватает».

Я нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я смотрела на экран и улыбалась. Потому что впервые за долгое время я позволила себе жить. Не просто существовать, а жить. И я знала, что они бы этого хотели.

Где бы они ни были.