Глава 10

Новый год принёс с собой не только надежду, но и странное, тягучее затишье. Город постепенно возвращался к обычной жизни — после праздничных выходных открылись магазины, заработал транспорт, люди вернулись к работе. Но для меня время по-прежнему стояло на месте. Новостей о самолёте не было. Поиски продолжались, но в сводках говорили одно и то же: «Обломков не обнаружено», «Информации нет», «Семьи пропавших пассажиров ждут».

Я тоже ждала. Каждый день начинался с проверки новостной ленты, каждого сообщения в чате «Четыре», каждого звонка от Инги, Кристины, Ольги. Мы созванивались по нескольку раз на дню, делились тем, что узнали, поддерживали друг друга. Но информации не было. Тишина становилась всё более тяжёлой, всё более невыносимой.

Алексей после праздников снова ушёл в работу. Дежурства, смены, ночные вызовы. Он возвращался поздно, уставший, но всегда находил время, чтобы посидеть со мной на кухне, выпить чаю, спросить, как прошёл день. Я ценила это. Я держалась за его присутствие, как за спасательный круг. Но в последние дни я начала замечать в нём что-то странное. Какое-то напряжение, которое он пытался скрыть. Взгляды, которые он отводил слишком быстро. Паузы в разговорах, которых раньше не было.

— У тебя всё в порядке? — спросила я на третий день после Нового года, когда он вернулся с дежурства и сидел на кухне, глядя в одну точку.

— Всё нормально, — ответил он, но улыбка его была натянутой.

— Ты выглядишь усталым. Что-то случилось на работе?

— Работа как работа, — он пожал плечами. — Ничего особенного.

Я не стала настаивать, но тревога засела где-то глубоко. Что-то было не так. Я чувствовала это каждой клеткой.

Четвёртого января я решила съездить в аэропорт сама. Мне нужно было забрать справку для страховой компании, и Алексей сказал, что документы готовы, их можно получить в информационном центре. Он хотел привезти их сам, но я отказалась — мне нужно было выйти из дома, нужно было сделать что-то самой, нужно было почувствовать, что я ещё способна на что-то, кроме ожидания.

— Я съезжу сама, — сказала я утром, когда он собирался на дежурство. — Мне нужно проветриться.

— Хочешь, я заеду за тобой после работы? — предложил он.

— Не надо. Я сама.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать. Беспокойство? Страх? Или что-то ещё?

— Будь осторожна, — сказал он. — Если что — звони.

Я кивнула, и он ушёл.

В аэропорту было непривычно тихо. Праздничная суета стихла, и зал вылета казался почти пустым. Несколько пассажиров с чемоданами, пара семей с детьми, сотрудники авиакомпаний, которые скучали у стоек регистрации. Я прошла к информационному центру, получила справку и уже собиралась уходить, когда увидела знакомое лицо.

Молодой полицейский, которого я видела в день кражи — он стоял рядом с Алексеем, когда тот оформлял заявление. Кажется, его звали Сергей. Он заметил меня, узнал, кивнул.

— Девушка, вы к нам? — спросил он, подходя.

— Нет, я за справкой. А Алексей сегодня не дежурит?

— Алексей? — Сергей замялся, и я заметила, как он бросил взгляд в сторону служебного входа. — Он… он сейчас на совещании. Оперативная группа.

— Оперативная группа? — переспросила я, не понимая.

— Ну да, по пропавшему самолёту. Он же входит в состав, — Сергей говорил так, будто это было общеизвестным фактом. — С самого начала. Транспортная полиция подключилась к расследованию.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Алексей. В оперативной группе. По пропавшему самолёту. С самого начала.

— Он… он знает что-то? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим.

— Я не могу… — Сергей запнулся, поняв, что сказал лишнее. — Девушка, вы не должны были…

— Что он знает? — я схватила его за руку, и он не отстранился. — Пожалуйста, скажите мне. Мои подруги на том самолёте. Я должна знать.

— Я не имею права, — он покачал головой. — Всё, что связано с расследованием, под грифом. Алексей вам сам всё расскажет, если сочтёт нужным.

Он ушёл, оставив меня стоять посреди зала. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Алексей знает. Он знает больше, чем говорит. Он знает что-то о самолёте, о поисках, о том, что случилось. И он молчит.

Я вышла из аэропорта, села на автобус, доехала до дома. В голове была пустота и одновременно миллион мыслей, которые сталкивались, перебивали друг друга, не давая дышать. Почему он не сказал? Почему скрывал? Как он мог каждый день смотреть мне в глаза, говорить о надежде, о вере, о том, что чудеса случаются, зная… что он знает?

Я не помнила, как добралась до квартиры. Как открыла дверь, как сняла куртку, как села на диван. Я сидела и смотрела на брелок-самолётик, который лежал на столе, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое. Предательство. Я чувствовала себя преданной.

Алексей вернулся поздно вечером. Я слышала, как он открыл дверь, как разулся, как прошёл на кухню. Обычно я выходила к нему, мы пили чай, разговаривали. Сегодня я осталась сидеть в гостиной, в темноте, сжимая в руке брелок.

— Даша? — он заглянул в комнату, включил свет. — Ты здесь? Почему в темноте?

Я подняла на него глаза. Он был в форме, уставший, с тёмными кругами под глазами. И я смотрела на него и не узнавала. Кто этот человек? Тот, кто приютил меня, кто помогал, кто говорил о надежде? Или тот, кто скрывал правду, кто врал мне каждый день?

— Я была в аэропорту, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, холодно. — Встретила твоего коллегу. Сергея.

Он замер. Я видела, как изменилось его лицо, как напряглись плечи, как он понял, что я знаю.

— Даша, — начал он, и в его голосе было что-то, что я не могла определить. Страх? Вина?

— Ты в оперативной группе, — перебила я. — По расследованию пропажи самолёта. С самого начала. Ты знаешь больше, чем говоришь. Ты знаешь что-то о них. И ты молчал.

— Даша, послушай…

— Зачем ты врал мне? — я встала, и голос мой сорвался на крик. — Каждый день! Каждый день ты смотрел мне в глаза, говорил о надежде, о вере, а сам… что ты знаешь? Они живы? Они погибли? Что ты знаешь?!

— Я не могу тебе сказать, — он сделал шаг ко мне, но я отступила. — Даша, я подписал документы о неразглашении. Я не имею права…

— Не имеешь права?! — я рассмеялась, и смех мой был горьким, истерическим. — Мои подруги там! Они летели на том самолёте! Я должна была лететь с ними! И ты, человек, который… который… — я замолчала, потому что слёзы душили меня.

— Даша, пожалуйста, — его голос был тихим, умоляющим. — Я хочу тебе сказать. Ты не представляешь, как я хочу. Но я не могу. Это не моя тайна. Это дело, которое ведут сотни людей. Если я нарушу подписку, меня уволят, отдадут под суд. И это не поможет твоим подругам.

— А что поможет? — я вытерла слёзы, посмотрела на него. — Твоё молчание? Твои обещания? Твои брелоки на удачу?

— Даша, — он подошёл ближе, и я не отступила. — Я знаю, как тебе больно. Я знаю, что ты чувствуешь. Но я не могу нарушить присягу. Не могу.

— А я? — спросила я, и в голосе моём не было силы. — Я для тебя кто? Просто девушка, которую ты должен защищать? Или… я думала… я думала, что мы…

Я не закончила. Слова застряли в горле.

Он взял меня за руку, и я не отдернула.

— Ты для меня — всё, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что у меня защемило сердце. — Ты — самое важное, что случилось со мной. И я каждый день молюсь, чтобы твои подруги вернулись. Я каждую ночь не сплю, думая о том, как тебе помочь. Я в этой группе не потому, что хочу быть. Я в ней, потому что хочу знать. Потому что хочу быть рядом, когда появятся новости. Хорошие или плохие.

— И что ты знаешь? — прошептала я. — Скажи мне хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Он закрыл глаза. Я видела, как он борется с собой, как его руки дрожат, как он хочет сказать, но не может.

— Я не могу, — прошептал он. — Но я обещаю: как только смогу, я расскажу тебе всё. Всё, что знаю. Всё, что будет известно. Клянусь.

— А если они… — я не смогла произнести это слово.

— Не думай об этом, — он обнял меня, прижал к себе. — Пока нет новостей, есть надежда. Ты сама говорила. Мы будем надеяться. Вместе.

Я стояла в его объятиях и плакала. Плакала от боли, от бессилия, от того, что он не может сказать правду. И от того, что я понимала его. Понимала, почему он молчит. Понимала, что он не предатель. Он просто человек, который связан клятвой, которую не может нарушить.

— Я не знаю, смогу ли я тебе поверить, — сказала я, когда слёзы стихли. — Ты врал мне. Каждый день.

— Я не врал, — он отстранился, посмотрел мне в глаза. — Я не говорил тебе всего. Это не одно и то же. Всё, что я говорил о надежде, о вере, о чудесах — это правда. Я верю в это. Я верю, что они вернутся.

— Но ты знаешь что-то, чего не знаю я.

— Я знаю, что поиски продолжаются. Я знаю, что спасатели работают круглосуточно. Я знаю, что есть версии, но ни одна из них не подтверждена. И я знаю, что ты нужна мне. Живая, настоящая, здесь. И что я не дам тебе сломаться.

Я смотрела на него, и в его глазах была боль. Такая же, как у меня. Боль от бессилия, от невозможности помочь, от того, что правда, которую он знает, может оказаться страшнее любого молчания.

— Расскажи мне то, что можешь, — попросила я. — Не всё. Но хоть что-то.

Он помолчал, потом кивнул.

— Поиски продолжаются. В районе, где пропала связь, работают спасатели, авиация, корабли. Погода там сложная, но они не останавливаются. Обломков не найдено. Никаких следов. Это может означать, что самолёт упал далеко от того места, где его ищут. Или что он совершил аварийную посадку. Или что…

Он замолчал.

— Или что он упал так глубоко, что найти его невозможно, — закончила я.

— Не думай об этом, — сказал он. — Думай о том, что шанс есть. Всегда есть.

— А что говорят эксперты? — спросила я.

— Эксперты говорят разное. Кто-то считает, что это техническая неисправность. Кто-то — что теракт. Кто-то — что ошибка пилотирования. Но никто не знает точно. Пока не найдут чёрные ящики, не будет ясности.

— Чёрные ящики, — повторила я. — Их ищут?

— Ищут. Но это сложно. Океан большой, глубина большая. Но они ищут.

Я села на диван, обхватила колени руками. Алексей сел рядом, не касаясь, давая пространство.

— Ты должен был сказать мне, — сказала я. — С самого начала. Я имела право знать.

— Я знаю, — он вздохнул. — Я боялся. Боялся, что ты не поймёшь. Что ты подумаешь, что я использую тебя. Что ты уйдёшь.

— А сейчас? — я посмотрела на него. — Ты не боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но я не могу больше молчать. Ты должна знать, что я рядом. Что я делаю всё, что могу. Что я ищу ответы не только как полицейский, но и как человек, который…

Он не закончил, но я поняла.

— Ты любишь меня? — спросила я, и этот вопрос прозвучал так естественно, что я сама удивилась.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела всё — страх, надежду, боль, нежность.

— Люблю, — сказал он. — С того самого дня, как увидел тебя в аэропорту. Растерянную, напуганную, но не сломленную. Ты сидела с этой разрезанной сумкой и смотрела на взлетающий самолёт, и я понял, что пропал.

— И ты молчал.

— Я не имел права говорить. Не тогда. Не сейчас. Твоя боль, твоё горе — это было важнее. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Не хотел, чтобы ты думала, что я помогаю тебе из-за этого.

— А из-за чего ты помогаешь?

— Потому что не могу иначе. Потому что видеть тебя плачущей — это невыносимо. Потому что я хочу, чтобы ты улыбалась. Потому что ты — ты. И это всё.

Я смотрела на него, и внутри, рядом с болью, росло что-то ещё. Тепло, которое я пыталась сдерживать, которое боялась принять. Любовь.

— Я не знаю, смогу ли я сейчас… — начала я, но он перебил.

— Я ничего не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знала. Когда всё закончится. Когда ты будешь готова.

— А если не закончится? Если они никогда не вернутся?

— Тогда ты будешь оплакивать их, — сказал он. — Ты будешь помнить их, любить их, жить с этой болью. Но ты будешь жить. И я буду рядом. Всегда.

Я взяла его руку, сжала. Его пальцы ответили на моё пожатие, и это было так тепло, так правильно.

— Я не могу простить тебе молчание, — сказала я. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

— Я подожду, — ответил он.

— Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу оставаться одна. Не сейчас.

— Я никуда не уйду, — он обнял меня, прижал к себе. — Я здесь. Я рядом. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Мы сидели на диване, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно отпускает напряжение. Не полностью — оно никуда не делось. Но рядом с ним, с этим человеком, который признался мне в любви посреди боли и потери, мне становилось легче.

— Алексей, — сказала я, когда тишина стала слишком долгой.

— Да?

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если появятся новости — плохие новости — скажи мне первым. Не дай мне узнать из телевизора или из интернета. Скажи сам.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела обещание.

— Обещаю, — сказал он. — Какими бы ни были новости, ты узнаешь первой. От меня.

Я кивнула. Это было важно. Важнее всего.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За правду. Хотя бы за ту, которую ты можешь сказать.

Мы сидели в тишине, слушая, как тикают часы, как за окном шумит ветер, как бьётся наше сердце. Два сердца, которые бились в унисон, несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря на всё.

— Алексей, — сказала я, когда стрелки часов подошли к полуночи.

— Да?

— С Новым годом. Я не поздравила тебя тогда. Слишком много всего было.

— С Новым годом, Даша, — ответил он. — Пусть этот год принесёт нам чудо.

— Пусть, — прошептала я.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Только тепло его рук, только ровное дыхание, только сердце, которое билось в такт с моим.

Утром я проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам. Не открывая глаз, я улыбнулась.

— Ты не спишь? — спросил Алексей.

— Не сплю, — ответила я, открывая глаза.

Он сидел рядом, смотрел на меня, и в его глазах была та самая нежность, которую я боялась принять.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, протягивая телефон.

Я взяла. На экране была новостная лента — ничего нового, всё те же заголовки. Но в одном из сообщений было что-то, чего я раньше не видела.

«Поисковая операция расширяется. К спасательным работам подключены дополнительные силы. Надежда на обнаружение самолёта остаётся».

Я прочитала это сообщение несколько раз, вчитываясь в каждое слово. Дополнительные силы. Надежда остаётся.

— Это что-то значит? — спросила я, поднимая глаза на Алексея.

— Это значит, что они не бросили поиски, — ответил он. — Это значит, что шанс есть.

Я сжала телефон в руке, чувствуя, как внутри просыпается надежда. Та самая, которая, как сказал Алексей, умирает последней.

— Я хочу верить, — сказала я. — Я хочу верить, что они вернутся.

— Верь, — ответил он. — Я с тобой.

Мы сидели на диване, смотрели на утренний город, и я думала о том, что, возможно, этот Новый год, который я так старательно профукала, всё-таки принесёт чудо. Не такое, каким я его представляла. Но, может быть, именно такое, какое нужно.

Алексей сидел рядом, и я знала, что, что бы ни случилось, он будет здесь. Ждать, надеяться, верить. Вместе со мной.