Глава 17

Ректор Аркадий Северов Академия играла – да, играла в прямом смысле этого слова. Воздух в коридорах, еще недавно пропитанный лишь запахом старой бумаги, пыли и сосредоточенной серьезности, теперь вибрировал от сдержанного смеха, шепота за углами и легкого, праздничного напряжения.

За неделю до бала по всем коридорам пробежал шепоток, подхваченный и разнесенный домовятами: Тайный Дед Мороз вернулся.

Старая, добрая и почти детская традиция, которую я когда-то тихо упразднил, считая ее отвлекающей и несерьезной, снова была в академии, и все готовились дарить и получать подарки.

Я стоял у себя в кабинете и смотрел на маленький сверток, который только что с тихим хихиканьем вручил мне Пфимми. Внутри, как я и ожидал, лежала аккуратно сложенная полоска пергамента с выведенным каллиграфическим почерком –Лизы Воронцовой, не иначе – одним-единственным именем.

Алиса Ветрова.

Кто бы, как говорится, сомневался.

Судьба, надо признать, обладала изощренным, почти циничным чувством юмора. Из нескольких сотен человек, населявших Академию, из преподавателей, студентов, обслуживающего персонала, слепой жребий указал именно на нее. На женщину, которая за последние недели стала для меня одновременно и самым большим раздражителем, и тихим спасителем, и проводником в тот странный, хаотичный, цветной мир, существование которого я давно отрицал. Вытянуть именно ее имя в этой всеобщей лотерее казалось настолько невероятным, что я сначала подумал о подтасовке.

Возможно, это проделки Лизы Воронцовой или того же Пфимми, находящегося под незримым влиянием Алисы. Но, присмотревшись к испуганно-невинным, широко распахнутым глазам домовенка, который, кажется, боялся даже дышать в моем присутствии, я отбросил эту мысль.

Нет, здесь не было злого умысла или сговора. Просто судьба.

Что я мог подарить Алисе Ветровой? Женщине-фейерверку, женщине-стихии, которая, казалось, сама была ходячим, вечно обновляющимся подарком судьбы – взрывным, непредсказуемым, хаотичным и меняющим все вокруг лишь одним своим присутствием.

Что может ей понадобиться? Что-то материальное? Новый, усовершенствованный запас конфетти для ее психологических экспериментов? Кастрюлю особой магической проводимости для варки ее фирменного зелья от осенней хандры? Еще одну пару коньков, чтобы на следующий день затащить меня на каток?

Все это было бы уместно, весело, в ее духе, но слишком поверхностно. Слишком просто. Как будто я не приложил никаких усилий, чтобы понять, кто она такая на самом деле.

А я хотел постараться. Очень хотел.

Я провел весь вечер, бесцельно, почти в отчаянии бродя между высокими стеллажами своей личной библиотеки, что находилась в смежной с кабинетом комнате. Мои пальцы скользили по корешкам фолиантов, многие из которых были старше самой Академии.

Книги? Подарить ей трактат? Даже не самый скучный, а, скажем, редкое издание по практической эмоциомистике? Нет, это было бы лицемерно. Алиса, конечно, ценила знания, но явно, всем своим существом, предпочитала живое, сиюминутное, опытное знание – мертвым, пусть и мудрым, буквам на пергаменте. Для нее книга была инструментом, а не святыней.

Магический артефакт? Что-то мощное, полезное в хозяйстве? У нее, кажется, был свой, неиссякаемый и совершенно уникальный источник магии – ее собственный темперамент, ее умение видеть суть и ее безудержная, щедрая жизненная сила. Любой артефакт рядом с ней мог показаться бледной и бесполезной безделушкой.

Отчаяние начало подкрадываться ко мне. Я, Аркадий Северов, человек, способный одним росчерком пера решать бюджетные споры, разбирать сложнейшие межкафедральные конфликты, анализировать и нивелировать риски опасных магических экспериментов, – был повержен, унижен простой, бытовой, казалось бы, необходимостью выбора подарка.

Не просто подарка, а подарка ей.

Я ловил себя на мысли, что проще было бы заново отстроить Южное крыло, разрушенное тем злополучным экспериментом пятилетней давности, чем найти правильную, ту самую вещь.

Раздраженный, я вышел из библиотеки и подошел к камину. На полке стоял мой шар – горел спокойным светом, напоминая о возможности перемен. О том, что даже что-то старое и, казалось бы, отжившее, можно наполнить новым смыслом.

И тогда меня осенило. Не нужно искать что-то новое и блестящее. Нужно найти что-то старое, забытое, но обладающее истинной, глубокой сутью, и вдохнуть в это жизнь заново.

В главное хранилище магических артефактов я отправился глубокой ночью, когда по коридорам бродили лишь тени да патрули добровольцев из числа старшекурсников, проверявших, не вышел ли из повиновения какой-нибудь особенно буйный дух.

Ключи звякнули в тишине, массивная дверь с защитными рунами отворилась с тихим скрипом, впуская меня в царство вечного полумрака и забытья. Я направился не в основные, ухоженные залы, а в ту самую дальнюю часть, что не использовалась, кажется, со времен моего предшественника.

Здесь пыль лежала мягким, нетронутым слоем, стояла густым столбом в лучах моей светящейся сферы, а воздух был тяжелым, неподвижным и пахнущим металлом и засохшими травами.

Я искал кое-что особенное – воспоминание из времен моей молодости, когда я, еще не обремененный грузом должности и ожиданий, увлекался не только сухой теорией магических полей, но и практикой создания тонких, изящных инструментов.

Мне вспомнилась работа, почти курьезная на фоне серьезных исследований, – попытка синтезировать кристалл, способный быть не усилителем, а хранителем.

Я нашел его в дальнем углу, в большом ларце – он был похож на крупную, шероховатую, неправильной формы глыбу морской соли. Цвет его был необычен – молочно-золотистый, будто внутри него застыл свет раннего утреннего солнца, пробивающийся сквозь туман.

Я бережно взял его в руки. Он был на удивление теплым на ощупь, будто впитывал и долго хранил в своих недрах живое тепло, а не холод магии.

Его магия была не в силе, и не в мощи, а в памяти. Он был способен хранить яркие, позитивные эмоции, как сосуд хранит воду. А потом, по желанию владельца, кристалл мог излучать их обратно – не как навязчивое воспоминание, а как едва уловимый фон, как аромат в воздухе, способный поднять настроение, успокоить и вдохновить.

Когда-то я считал такие артефакты бесполезными. Зачем хранить мимолетные чувства, когда можно хранить знания? Теперь я понимал, что был слеп.

Эти мимолетные чувства и были той самой жизнью, которую я так долго игнорировал.

Кристалл был идеальным подарком. Неброским, глубоким и очень личным.

Он не кричал о своей ценности, но хранил ее.

Но просто вручить кристалл показалось мне недостаточным. Следовало его зарядить – сделать не просто безликим артефактом, а уже наполненным чем-то от меня.

Первым взносом в копилку радости.

Я закрыл глаза, сжимая кристалл в ладони. О чем я мог подумать? Что я хотел бы в него вложить?

Первым пришло воспоминание об уроке Алисы. О тех сияющих снежинках-настроениях, о том, как я невольно улыбнулся, глядя на них. Я поймал это ощущение – первой, крошечной трещины в ледяном панцире – и мягко направил его в кристалл.

Затем – запах корицы, разлитый в кабинете, и моя ярость. Теперь она казалась смешной и нелепой, а сам запах ассоциировался не с агрессией, а с заботой, пусть и навязчивой. Я вложил и это – осознание абсурдности своего былого гнева и странную благодарность за ту дерзкую попытку меня «согреть».

 Потом тишина обсерватории, холодный пар от дыхания, бесчисленные звезды над головой, и это щемящее, почти забытое чувство – что я снова могу видеть. Не просто смотреть, а видеть красоту, масштаб, свое ничтожное и одновременно великое место в этом мире. И Алисин спокойный голос где-то рядом, не дающий уйти в привычную пустоту.

Каток. Неловкость, падение, удар локтем о лед, и затем – не осуждение, не смущение, а общий, заразительный, очищающий смех.

И наконец, тот самый момент, кульминационный и тихий одновременно: скрип пера, когда я подписывал разрешение на проведение бала, и доносящийся из коридора, из открытого окна над двором, тот самый ликующий, мощный, единый рев сотен голосов. Звук общей, разделенной радости, в причине которой был и я.

Я собирал эти обрывки, эти разрозненные, яркие крупицы света, которые Алиса так настойчиво, так бесцеремонно и так вовремя вносила в мою жизнь, будто сеяла семена на мерзлую почву. И направлял их в кристалл, чувствуя, как он отзывается, как его внутренняя структура мягко резонирует, наполняясь изнутри пульсирующим, живым золотистым сиянием.

Он становился не просто артефактом, а живым свидетелем и хранителем моей личной оттепели.

Когда я открыл глаза, кристалл в моих руках светился ровным, теплым свечением, как маленькое, рукотворное солнце.

Я нашел небольшую коробку из темного дерева, выстлал ее мягкой тканью и уложил внутрь кристалл. Он лежал там, как пойманная звезда.

Утром, за час до начала первых занятий, когда в аудиториях еще царила сонная тишина, я прокрался в аудиторию, где должно было быть занятие Алисы. Поставил коробку на самое видное место, ровно посередине стола и вышел, закрыв дверь с тихим щелчком.

Пусть это будет чистая тайна. Пусть Алиса сама разгадает, что это и от кого. Пусть почувствует.

Всю последующую, невероятно длинную часть дня я ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за своей дверью, каждому шагу в коридоре, невольно ожидая, что Ветрова ворвется с привычным для нее ослепительным смехом, с коробкой в руках, с миллионом вопросов и предположений.

Но ничего не происходило. Ни звука.

Академия жила своей обычной, наполненной предпраздничными хлопотами жизнью, а мой кабинет был тихим островком напряженного ожидания.

Я даже начал волноваться: а вдруг Алиса не поняла? Вдруг подумала, что это чья-то ошибка или неудачная шутка?

Под вечер, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая стены в медовые тона, мне понадобилось пройти в дальний корпус. Путь лежал как раз мимо кабинета Алисы. Я замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Дверь была приоткрыта настежь, и изнутри лился мягкий, золотистый свет – не совсем похожий на свет обычных ламп.

Осторожно, стараясь не шуметь, я заглянул внутрь.

Алиса сидела за своим столом, откинувшись на спинку стула, и кристалл, извлеченный из своего бархатного ложа, покоился прямо перед ней на столешнице. Его внутреннее свечение, то самое, что я в вложил, было сейчас особенно явным, и этот мягкий, пульсирующий золотистый свет озарял лицо Алисы, играл в темных глазах, ложился теплыми бликами на щеки.

Алиса подняла взгляд и увидела меня в дверях. Не вздрогнула, не смутилась – просто встретила мой взгляд, и ее лицо озарила медленная, очень спокойная и невероятно теплая улыбка,

– Спасибо, – тихо сказала она. – Это самый лучший подарок.

Я просто кивнул, не в силах найти слов, чтобы что-то добавить. Любые слова разрушили бы эту хрупкую, совершенную минуту взаимопонимания. Я осторожно прикрыл дверь, оставив ее наедине с пойманной звездой, с тем теплым светом, который теперь принадлежал ей вдвойне – и как создателю, и как хранителю.

И, вернувшись к себе, подумал: как хорошо, что вернулась эта старая игра в Тайного Деда Мороза!