Глава 6

Аркадий Северов

Тишина снова вернулась в мой кабинет, но на этот раз она была иной – не привычно спокойной и умиротворяющей, а тяжелой и густой, как смола. Она была насыщена эхом недавнего хаоса, отзвуками того чернильного мяуканья и шелеста непослушных букв.

Я сидел за своим столом, но не видел разложенных передо мной отчетов. Перед моим внутренним взором стояли испуганные, но восторженные лица студентов в книгохранилище. И над всем этим плыло ее лицо.

Ветрова. Ветрова, которая смотрела на меня с вызовом и уверенностью в том, что ее путь единственно правильный

Я поднял руку и задумчиво посмотрел на нее – всего всего несколько часов назад она извергала магию такой грубой силы, что заставляла содрогаться камни. Сила, которой я не пользовался десятилетиями. Со времен юности, когда магия была для меня не строгой наукой, а живым, дышащим существом, с которым можно было спорить, играть, творить…

Я с силой сжал кулак, костяшки пальцев побелели.

Нет. Это было слабостью и легкомыслием. Именно это легкомыслие привело к тому, что я потерял Марину. Именно оно сейчас угрожало развалом всему, что я выстроил здесь, в Академии. Порядок, дисциплина и предсказуемость, вот на чем надо строить магию и жизнь. Все остальное лишь иллюзия, ведущая к падению.

В камине с тихим шипением догорали поленья. Я подошел и бросил туда несколько новых. Пламя жадно лизнуло сухую древесину, и по комнате пополз аромат горящей яблони. Марина любила этот запах. Она всегда говорила, что именно так пахнет семейный уют и настоящий домашний очаг. Я резко отвернулся от камина, как будто меня ужалили.

И в этот момент в кабинете запахло чем-то другим – крепким, дымным и на удивление земным. Зельем, старым и темным, которое варилось для успокоения нервов.

Я обернулся. В дверях, не стуча, как всегда, стоял Сергей Сергеевич Буревестник, профессор климатической магии и старейший преподаватель Академии. В одной его руке болтались две бутылки темного стекла, в другой – две массивные глиняные кружки. Его длинные седые волосы были собраны в небрежный хвост, а в складках у глаз и рта затаилась привычная усмешка, будто он был посвящен в какую-то великую и слегка пошлую шутку мироздания.

– Северов, – произнес он с теплой улыбкой. – Сидишь тут, как сова на замшелом суку. Чую, пахнет от тебя не яблоневым дымком, а гарью тоски. Непорядок.

– Сергей Сергеевич, – я кивнул, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. Буревестник был единственным человеком в Академии, кто позволял себе такие вольности. И, как ни странно, я ему это прощал. Возможно, потому, что он был здесь еще при моем отце, а может, потому, что его циничная мудрость временами оказывалась единственным лучом здравого смысла в трясине академических интриг.

– Не откажешься со стариком посидеть? – он не стал ждать ответа, подошел к камину и устроился в своем любимом кресле, поставив бутылки на низкий столик. – Принес тебе глоток нормальной  человеческой магии. Не той, что в твоих свитках, а той, что в травах и яблоках.

Он ловко откупорил одну бутылку большим пальцем, и воздух наполнился насыщенным, горьковатым ароматом. Буревестник налил пенящуюся темную жидкость в обе кружки, одну протянул мне.

Я взял ее – глина была шершавой и теплой. Я не был любителем успокоительных настоек, предпочитая пилюли. Но отказаться означало бы проявить слабость, а я не мог позволить себе этого даже перед Буревестником.

– За что пьем? – спросил я, вращая кружку в руках.

– За выживание, – хмыкнул он и чокнулся со мной. – Мое, твое, Академии. В общем, за все, что еще дышит, несмотря на все наши глупости.

Он сделал большой глоток и с удовлетворением выдохнул. Я последовал его примеру. Напиток оказался на удивление приятным – густым, с нотками яблочной карамели и горьковатым послевкусием. Моя тоска не ушла до конца, но все-таки сделала шаг назад.

– Спасибо за помощь сегодня, – сказал я, глядя на огонь. – В книгохранилище.

– Помощь? – Буревестник фыркнул. – Я там был, как зритель в плохом театре. Твои ученики устроили представление “Канкан в Аду, или Буквы с того света”. А ты, если простить мне прямоту, сыграл роль грозного бога, спустившегося с Олимпа, чтобы все испортить…  прости, чтобы навести порядок. Эффектный, бездушный и печальный, как твоя жизнь.

Я ощутил, как по спине пробежали холодные иголки.

– Они нарушили правила. Они…

– Да перестань ты, – бросил Сергей Сергеевич. – Не неси чушь. Ничего эти дети не испортили, просто попробовали внести немного жизни в твою тоску. Неумело, глупо, опасно – да, так и было, не могу спорить. Но они попытались вдохнуть духу в то, что давно умерло. А ты эту жизнь прихлопнул, как муху. Только пятнышко и осталось.

– Есть порядок, Сергей Сергеевич! – я повысил голос, и зелье в кружке качнулось. – В магии без порядка наступает хаос, а с ним приходит гибель. Магия это прежде всего спокойствие и сдержанность…

– Порядок? – Буревестник отхлебнул еще глоток и смотрел на меня поверх края кружки своими пронзительными, слишком умными глазами. – Ты уверен, что это порядок? Или это мороз, глубокий, вечный и мертвый?

Он помолчал, давая мне прочувствовать его слова.

– Ты знаешь, я погодой руковожу. И скажу тебе: самая страшная погода это не ураган и не шторм. Самая страшная это штиль. Полный, абсолютный штиль, когда воздух не движется, когда нет ни ветерка, ни облачка. Все замерло. И все медленно умирает от недостатка движения. Твоя Академия, Аркадий, последнее время напоминает мне такой штиль. Все достойно, по линеечке отмерено и уже мертво. И само еще этого не поняло.

– Она не мертва! – я встал, не в силах усидеть на месте. – Моя академия работает! Выпускает лучших магов! Знания…

– Знания? – он усмехнулся. – Знания в этих, – он мотнул головой в сторону полок, – книгах мертвы, пока их кто-то не прочтет, не осмыслит, не попробует на зуб, не сломает, в конце концов! Знание не существует без живой души, готовой ее принять. А ты что делаешь, а? Ты их консервируешь, этих ребят. И себя самого в первую очередь.

Я молчал, сжимая кружку так, что глина могла треснуть. Слова Буревестника били точно в цель, в ту самую пустоту, что зияла во мне после сегодняшнего «подвига».

– И смотри-ка, кто пришел в нашу тихую, законсервированную обитель, – продолжал Буревестник, наслаждаясь моментом. – Буря в юбке. С конфетти вместо града и со смехом вместо грома. И что же ты делаешь? Ты пытаешься ее заморозить. А эта Алиса Ветрова, зараза такая, не замораживается. Отскакивает, улыбается, и снова налетает.

– Ветрова, – прошипел я, не в силах сдержать раздражения. – Она…

– Она живая! – крикнул Буревестник, ударив ладонью по подлокотнику. – Живая, черт возьми! А ты, друг мой, – он посмотрел на меня с внезапной, нехарактерной для него жалостью, – ты заморозил не только Академию. Ты заморозил самого себя.

Он допил свое пиво и поставил кружку с глухим стуком.

– С Мариной прогадал, бывает. Сердце ведь не учебник по магии, его формулы не выучишь. Ты сломался. Вместо того чтобы горевать, злиться, рвать на себе волосы и в конце концов жить дальше, ты решил больше никогда не чувствовать. Удобно, правда? Удобно, безопасно и чертовски одиноко.

Я отвернулся, глядя в темное окно, в котором отражалось мое бледное, искаженное напряжением лицо. Он говорил то, о чем я боялся думать даже глубокой ночью.

– Она ушла, Сергей Сергеевич, – тихо сказал я. – Потому что я был слишком холоден. Погружен в работу.

– Она ушла, потому что ты перестал быть человеком, – поправил он безжалостно. – Ты стал функцией. “Ректор Северов”. А она, видимо, хотела мужа. Живого, с кровью и плотью, с глупостями и улыбками, с теплыми днями и жаркими ночами. А ты предложил ей расписание своих рабочих встреч.

Я закрыл глаза. Его слова жгли, как раскаленные угли.

– И что же вы предлагаете? – спросил я, и мой голос прозвучал устало и сломленно. – Разрушить все, что я построил? Позволить этим детям и этой… этой женщине развалить всю мою академию?

– Я предлагаю тебе оттаять, Аркадий, – мягко сказал Буревестник. – Хотя бы чуть-чуть. Прекрати воевать с ветряными мельницами в юбках и конфетти. Они не враги. Они просто напоминают тебе о том, что ты когда-то умел. Может, не стоит так яростно отбиваться от этого напоминания?

Он поднялся с кресла с легким стоном.

– Ладно, старик тебя достал. Подумай. А я пойду. У меня завтра практикум по вызову бриза. Надо, чтобы он пах морем и его солеными тайнами, а не затхлостью, как в твоей библиотеке.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

– И, Аркадий… Позволь себе хоть одну глупость. Одну маленькую, дурацкую, новогоднюю глупость. Обещаю, Академия не рухнет. А вот ты… ты, возможно, снова начнешь дышать.

Он вышел, оставив после себя запах зелья, дымной мудрости и того щемящего чувства, что я только что прослушал самый важный в своей жизни урок, который не был ни в одном учебнике.

Я остался один. Подошел к окну и распахнул его. Ледяной воздух декабря ворвался в кабинет, смешиваясь с теплом камина. Я сделал глубокий вдох. Он обжег легкие, но было в этом ощущении что-то очищающее.

“Ты заморозил самого себя”.

Слова Буревестника висели в воздухе, как и мои собственные сомнения. Я смотрел на заснеженные крыши Академии, на темные окна общежитий, где, возможно, прямо сейчас студенты с упоением обсуждали свой бунт и строили новые, еще более безумные планы.

И впервые за долгие месяцы я не чувствовал при этом приступа ярости или страха. Ничего, кроме усталости от вечной войны и вечного льда.

Я повернулся и взглянул на свой идеальный, упорядоченный кабинет. На ровные стопки бумаг, на выверенное расстояние между предметами на столе, на портрет Марины, стоявший в самом темном углу.

Может быть, Буревестник прав. Может быть, пора отпустить все это. Не прошлое – его не вернешь. А ту ледяную корку, что я нарастил вокруг того, что от него осталось.

Я не знал, как это сделать и с чего начать. Но когда я снова глубоко вдохнул ночной воздух, мне показалось, что в его морозной свежести я уловил слабый-слабый, едва уловимый аромат вишни и миндаля.

Дорогие читатели! Я буду очень-очень рада, если вы на меня подпишетесь и поставите сердечко. Это вдохновляет для новых историй. Хороших выходных и будней!