Глава 8

Ректор Северов Она вошла без стука.

Естественно. Чего еще можно ожидать от Алисы Ветровой?

С широкой сияющей улыбкой и небольшим деревянным подносом в руках, на котором стоял дымящийся медный чайник и две стоптанные глиняные кружки, подозрительно похожие на те, из которых накануне Буревестник потчевал меня зельем.

– Господин ректор! Я видела, вы сегодня наблюдали за моим уроком! – объявила Ветрова, будто сообщая самую радостную новость на свете. – Ну как вам? Правда же, было волшебно?

Я сидел за своим столом, пытаясь сохранить на лице маску ледяного спокойствия, в то время как внутри у меня все сжималось от раздражения.

Наблюдал. Да, наблюдал. И что? Это моя обязанность.

– Я следил за соблюдением учебного процесса, госпожа Ветрова, – ответил я, делая ударение на ее фамилии. – И, должен заметить, ваши методы по-прежнему вызывают у меня серьезные вопросы.

– О, вопросы это прекрасно! – она, нисколько не смутившись, подошла к столу и поставила поднос прямо на разложенный мной финансовый отчет. На пергаменте тут же появилось мокрое ароматное пятно. – Вопросы это начало диалога! А чтобы диалог был продуктивным, его нужно подкрепить правильным топливом. Попробуйте, вам обязательно понравится!

Она с легкостью разливала по кружкам густую темно-янтарную жидкость. Пар, поднимавшийся от нее, был горячим и ароматным. Насыщенным, сладковато-пряным, с доминирующими нотами корицы, апельсиновой цедры и чего-то еще, чего я не мог опознать, но что заставляло непроизвольно вдыхать глубже.

– Что это? – спросил я с подозрением, глядя на кружку, которую она с протянула мне.

– Лекарство, – просто сказала Алиса, присаживаясь без приглашения в кресло для посетителей и с наслаждением прихлебывая из своей кружки. – Надежное средство от хандры, от застоя и от излишней серьезности. Проверенное средство. Пейте, не бойтесь, я не яд подмешала. Хотя, – она подмигнула, – с точки зрения некоторых, возможно, и яд.

Я не пошевелился. Кружка стояла передо мной, как вызов. Парок щекотал ноздри, навязчивый и соблазнительный. Этот запах был полной противоположностью всему, что меня окружало. Он был теплым, гостеприимным идомашним. Напоминал о вещах, о которых я давно перестал думать – зимних вечерах у камина, о смехе на кухне, любви и домашнем тепле.

Я резко отодвинул кружку. Хватит уже с меня.

– Благодарю, но я не нуждаюсь в ваших… сомнительных снадобьях. И, госпожа Ветрова, у меня есть работа, если вы еще не заметили.

– Работа, работа, – вздохнула Алиса, качая головой. – Весь в трудах праведных. Знаете, господин ректор, от такого режима можно и каменным стать. В прямом смысле. Я читала трактат о одном маге, который так увлекся архивариусным делом, что постепенно превратился в мраморную статую. Его до сих пор где-то в подвалах Министерства используют как вешалку.

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Алиса Ветрова несла такую околесицу с самым невозмутимым видом!

– Вы сейчас пытаетесь меня развлечь? – ледяным тоном поинтересовался я. – Или отвлечь?

– Я пытаюсь вас растормошить, – поправила Алиса. – Хотя бы на капельку. Смотрите, – она жестом показала на мою кружку. – Пока он горячий, он лечит. А остынет и станет просто жидкостью. Как и люди. Пока в нас есть внутренний огонь, мы живем. Остываем – превращаемся в ходячие статуи. В вешалки.

Ее слова, как ни странно, отозвались эхом вчерашнего разговора с Буревестником. “Ты заморозил самого себя”. Проклятый старик, это он ее надоумил? Или она и Буревестник были каким-то стихийным бедствием и сговорились, чтобы разрушить мой покой?

– Ваши философские изыскания невероятно увлекательны, – сказал я саркастически. – Но, повторюсь, я занят.

В этот момент она сделала движение, чтобы подлить мне еще чаю из чайника, и… я до сих пор не понимаю, как это произошло. Ее рука будто соскользнула – или это я нечаянно задел стол. Или же это была та самая “магия радости”, принявшая форму самого невероятного проклятья на свете – проклятья неловкости.

Медный чайник опрокинулся. Не полностью, но достаточно, чтобы поток обжигающей, ароматной жидкости хлынул на мой стол.

Все произошло в считанные секунды. Я вскочил с криком – не от ожога, а от ярости и ужаса. Коричневая лужа растекалась по моим безупречным документам, заливая чернила, смывая цифры и подписи. Пар поднимался от размокшего пергамента, а воздух наполнился таким концентрированным запахом корицы и апельсина, что у меня закружилась голова.

– Ой! – воскликнула Ветрова, с искренним, как мне показалось, ужасом хватая опрокинутый чайник. – Господин ректор, простите! Я такая неуклюжая! Вот черт!

Она начала лихорадочно хватать промокшие документы, пытаясь их стряхнуть, что только усугубляло положение, размазывая чернила и раскидывая капли чая по всему столу и на мою мантию.

– Не трогайте! – проревел я, отталкивая ее руку.

Я был в ярости. Весь мой порядок, вся моя защита, мой кабинет были осквернены. Испорчены этим сладким, липким, вонючим зельем!

– Я все уберу! Сию секунду! – Алиса выхватила платок и начала вытирать стол, но лишь размазывала грязь.

– Выйдите! – прорычал я, указывая на дверь дрожащим пальцем. – Немедленно! Выйдите и чтобы я вас больше не видел! Прочь с глаз моих!

Едва не добавил “Идиотка косорукая”.

Ветрова замерла, глядя на меня своими большими глазами. На ее лице было написано подлинное расстройство. Идя сюда, она не ожидала, что я буду на нее орать.

– Но… но ваш кабинет… и запах…

– ВЫЙДИТЕ!

Она вздохнула, беспомощно развела руками и, бросив на меня последний виноватый взгляд, ретировалась, прихватив свой злополучный поднос.

Дверь закрылась. Я остался один посреди ароматного апокалипсиса. Стол был залит. Документы испорчены безвозвратно. По дереву стекали коричневые струйки. И этот запах, этот бодрящий, навязчивый, сладкий запах корицы, который пропитывал все – воздух, бумагу, мою одежду.

Я тяжело дышал, пытаясь совладать с гневом. Представлял, как вызываю стражу и приказываю вышвырнуть Алису Ветрову из Академии сию же минуту. Как пишу приказ о ее немедленном увольнении за вредительство и непотребное поведение.

Нервным движением схватил одну из промокших бумаг – отчет о закупках на следующий квартал. Чернила расплылись, превратив цифры в абстрактные кляксы. От нее пахло апельсином. Я скомкал ее и швырнул в камин. Бумага вспыхнула ярким пламенем, и на мгновение запах гари перебил корицу.

Я принялся хаотично метаться по кабинету, сгребая испорченные документы и отправляя их в огонь. Каждый клочок пергамента, сгорая, выпускал в воздух новый пряный аромат. Это было похоже на сожжение благовоний, ядовитых и одурманивающих.

Когда последняя испорченная бумага была предана огню, я остановился посреди комнаты, тяжело дыша. Кабинет был в беспорядке. На столе остались липкие разводы. Но этот запах никуда не делся. Он стал только насыщеннее, смешавшись с дымом, и проникал повсюду.

Я подошел к окну и распахнул его настежь, впуская морозный воздух – стоял, вдыхая стужу и пытаясь очистить легкие от этого наваждения. Но странное дело – чем дольше я стоял, тем менее отталкивающим он мне казался. Да, он был чужеродным. Навязчивым. Но не неприятным.

Я обернулся, глядя на свой залитый стол и лужу, что все еще не высохла. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я вспомнил тот самый миг на уроке Алисы, когда я улыбнулся. Тепло, что я почувствовал тогда, глядя на эти сияющие снежинки. И этот аромат был частью того же мира тепла, света и каких-то дурацких, ничем не обоснованных радостей.

Я снова подошел к столу и медленно провел пальцем по липкой поверхности – поднес палец к носу. Корица, апельсин, гвоздика, кажется. И мед. Простой, глупый, домашний запах.

“Лекарство от хандры”, – сказала Ветрова.

Я глухо рассмеялся. Какое там лекарство – это был диверсионный акт. Целенаправленное и тотальное нападение на мою крепость.

Но почему-то, несмотря на весь гнев, на всю ярость, у меня не было сил по-настоящему ненавидеть Алису в этот момент. Было лишь странное опустошающее ощущение поражения. Она не шла напролом, как я ожидал. Она действовала какими-то другими, непонятными мне методами. Она не атаковала стены, она просто… наполняла воздух внутри них ароматом, от которого эти стены начинали казаться унылыми и безжизненными.

И хотелось выйти из них. Освободиться и вдохнуть свежего воздуха.

Я снова взглянул на залитый стол. Да уж, беспорядок – пахнущий сдобной выпечкой и рождественскими праздниками.

Не такой уж плохой и страшный.

Я вздохнул, снял испорченную мантию и бросил ее в корзину для стирки. Затем, с неожиданным для самого себя спокойствием, позвал Пфимми.

– Принесите, пожалуйста, ведро с водой и тряпку, – сказал я, когда он испуганно показался в дверях. – И откройте все окна в коридоре. Нужно проветрить.

Пфимми удивленно моргнул, но кивнул и умчался.

Я остался стоять посреди своего кабинета, который больше не был моей неприступной цитаделью. Он пах пах корицей, глупостью и чем-то, что смутно напоминало мне о том, что когда-то, очень давно, я тоже мог быть живым.

И самое ужасное было в том, что, как я ни старался, я не мог заставить себя ненавидеть этот запах.

Он был врагом. Но врагом, которого, черт возьми, хотелось приручить.