Глава 38.

Глава 38.

Ночью сон так и не идет. Я ворочаюсь на узкой тахте, сбивая простыню в тяжелые комья, а перед глазами жутко чётко всплывают насмешливые темные глаза Славы и его хриплый, наглый голос.

Каждое его слово звенит в ушах, словно он все еще стоит в полушаге от меня. Про то, что он мог бы со мной сделать прямо там, в темном салоне «Волги»... Про то, что я бы всё равно никуда не ушла после этого — осталась бы как миленькая, потому что идти мне некуда. И эта его циничная правда: каждому мужчине нужен только секс.

Руслану он тоже был нужен. Мой первый хулиган из юности, гроза школьного двора — тоже ходил за мной по пятам, красиво ухаживал, клялся, что с ума сходит от желания. Я почти поверила ему тогда. Настояла на своем: сначала свадьба, сначала честность. А в итоге на пороге возникла зареванная Светка — лучшая подруга — и вывалила мне всю правду. Не выдержал мой Руслан воздержания. Слишком долго я «ломалась».

Я тогда люто возненавидела и его, и Светку, и вообще весь мужской род. А теперь, ворочаясь в холодной постели, ловлю себя на мысли: а может, я сама была виновата? Может, не нужно было строить из себя неприступную крепость?

Тогда бы и Слава не таскал в свой кабинет эту Яну...

Тошнота подкатывает к горлу от этих мыслей. В соседней комнате глухо покашливает отец. За окном свистит промозглый питерский ветер, гоняя по двору мокрый мусор. Стрелки на настенных ходиках показывают третий час, а Антона до сих пор нет дома. Шляется где-то на Лиговке со своими пацанами, торгует левыми сигаретами под началом вольских шестерок... И от этого ожидания тревога сжимает грудь, не давая вдохнуть.

Резкий звонок телефона в прихожей взрывает ночную тишину.

Я вздрагиваю всем телом и тут же вскакиваю с кровати, боясь, что звонок разбудит родителей. Ступая босыми ногами по холодному линолеуму, я выбегаю в темный коридор и срываю трубку с рычага.

— Вер, — хрипло раздается в динамике.

Слава.

В груди мгновенно закипает глухая злость. Наверняка только что натрахался вдоволь со своей податливой Яной, а теперь, не остыв от чужого тела, решил позвонить мне. Рука сама тянется с силой швырнуть эту чертову трубку обратно на рычаг. Слишком свежа в памяти его насмешливая рожа в машине, слишком мерзко от собственных мыслей.

— Что? — выдавливаю как можно холоднее, изо всех сил удерживая голос от предательской дрожи.

— Я в машине на твой вопрос не ответил.

— На какой еще вопрос?

— Почему до сих пор не выебал тебя силой.

Слова бьют наотмашь, вышибая весь воздух из легких. Ноги разом становятся ватными. Я медленно стекаю спиной по холодной побелке стены, сползая на пол прихожей, и подтягиваю колени к самой груди, судорожно прикрывая их подолом длинной хлопковой сорочки.

В голове, помимо моей воли, вспыхивает вульгарная картинка. Темная комната, глухие шаги, грубые пальцы Вольского, с треском срывающие с меня ночнушку. Он нагибает меня силой, вжимает в матрас, наплевав на протесты. Мне становится страшно от того, как ясно я это вижу — и ещё страшнее от того, что где-то под этим страхом шевелится что-то другое, чему я не хочу давать названия.

А сейчас мне совсем не смешно. Горло сдавило спазмом, сердце колотится в самых ребрах, а в трубке висит хриплое дыхание.

— И почему же? — получается излишне хрипло, почти шепотом. Горло пересохло так, словно я бежала несколько километров по морозу.

В трубке повисает вязкая пауза. Слышно только, как Слава тяжело, шумно выдыхает сквозь зубы и с характерным металлическим щелчком захлопывает зажигалку.

— Я тебя слишком уважаю, — роняет он глухо. — Ни одну телку в своей жизни так не уважал. Вы же мясо. Ни на что, кроме коек и рождения детей, не способны.

Его циничные слова бьют по живому, и злость смывает ступор. Я крепче сжимаю пластик трубки.

— Слава, вы пьяны?

— Да заколебала ты выкать! — рявкает он в микрофон так, что мембрана звенит на всю прихожую. — Да, я нажрался. Нажрался как свинья. И что? Имею право.

Он замолкает на пару секунд, переводя дух. Алкоголь делает его голос еще более низким, хриплым, пробирающим до самых костей.

— Не разочаруй меня, Владимировна. Слышишь? Только попробуй.

— Я не могу этого обещать, — медленно отвечаю я, глядя в темноту коридора и чувствуя, как ледяной сквозняк тянет по босым ступням. — Я даже не знаю, чего конкретно вы… ты ждешь от меня.

— Чтобы ты не оказалась очередной лживой тварью.

Трубка коротко пикает и обрывается гудками. Я так и сижу на холодном полу, прижимая эту молчащую теперь трубку к уху, пока гудки не начинают резать слух, и только тогда заставляю себя подняться и повесить её на рычаг.

В комнате отец снова кашляет — глухо, протяжно — и на секунду я замираю у его двери, вслушиваясь, не проснулся ли. Тихо. Я на цыпочках возвращаюсь к себе, забираюсь под колючее суконное одеяло и лежу, уставившись в потолок, где лунный свет через щель занавески чертит косую полосу.

Лживая тварь.

Слово крутится в голове, царапает изнутри, не отпускает. И самое обидное — я ведь правда ни разу ему не соврала. Ни разу. На все его вопросы — в лоб, без экивоков — отвечала честно, как бы больно мне самой это ни было.

Но разве в этом дело?

Я лгу каждый раз, когда швыряю трубку в приступе притворного возмущения, а сама потом полночи не могу заснуть, прокручивая в голове каждое его слово. Лгу, когда при встрече отворачиваюсь, будто он мне противен, а сердце в этот момент колотится так, что кажется — вот-вот выскочит. Лгу самой себе, называя это ненавистью, хотя давно понимаю: то, что во мне сейчас происходит, никакой ненавистью не назовёшь.

Я хочу его.

Вот в чём вся мерзкая, стыдная правда, которую я не решаюсь произнести даже в мыслях, только сейчас, ночью, в темноте, когда никто не видит.

Хочу — и от этого противна сама себе едва ли не больше, чем от его слов про «выебал бы силой».

Может, Слава и прав. Может, я и есть самая лживая тварь на свете — потому что вру не словами. Я вру самой своей жизнью, которая упрямо тянется не туда, куда должна бы.

С этой мыслью, тяжёлой и горькой, я наконец проваливаюсь в зыбкий, тревожный сон.