Глава 39.

Глава 39.

Просыпаюсь рывком, будто меня толкнули в плечо, хотя в квартире тихо — только отец сипло дышит через стену да капает вода из плохо закрученного крана на кухне. За окном ещё не рассвело толком, небо серое, тяжёлое, обычное питерское ноябрьское месиво.

Лежу с минуту, глядя в потолок, и странно — вся ночная муть, весь этот стыд из-за собственных мыслей о Славе вдруг куда-то оседает, как гуща на дне стакана.

Остаётся только одно, ясное и твёрдое: хватит.

Хватит вранья самой себе, хватит этой игры в ледяную королеву, хватит притворяться, что не чувствую того, что чувствую.

Он вчера орал в трубку про лживых тварей — да пожалуйста, Вячеслав Борисович.

Сегодня вы получите правду, целиком, без прикрас. Хуже, чем есть, уже не будет. Пусть сам потом думает, что с этим со всем делать. Может быть потом мне будет проще уйти от него, устроиться на приличную работу. Забыть его…

Он хочет правды? Он ее получит.

С этой мыслью встаю, одеваюсь — серый костюм, привычная броня, — и иду на кухню, где отец уже сидит с чаем, баюкая больную ногу под столом.

— Доброе, пап.

— Доброе, — он щурится на меня поверх кружки. — Ты выглядишь какой – то прям решительной.

— Обычная я, — говорю машинально, наливая себе чай.

К восьми выхожу во двор, зябко кутаясь в пальто. «Волги» нет. Обычное место у арки — пустое, только лужа подмерзает у бордюра. Жду пять минут, десять, притопывая от холода.

Звоню в клуб с телефона-автомата на углу — трубку долго не берут, потом какая-то заспанная девица мычит, что Паши не видела и вообще у неё смена только с обеда.

Пробую номер Толика — гудки в пустоту.

Внутри что-то неприятно екает.

За те месяцы, что я работаю такого не было ни разу.

Слава может быть каким угодно чудовищем, но в организационных вопросах — как часы. Если машины нет, значит, что-то не так.

Или — мелькает трезвая, злая мысль — он специально. Наказывает.

Опаздывать не хочу, поэтому, продрогнув окончательно, поднимаю руку на дороге. Через минуту тормозит потрёпанная «шестёрка», за рулём — мужчина лет сорока, в простой тёмной куртке, ничего примечательного, разве что слишком прямая спина для частника и слишком спокойные, ничего не выражающие глаза.

— Куда, красавица?

Называю адрес офиса.

Он кивает, трогается с места, и всю дорогу молчит — до того самого момента, когда я, разморённая теплом печки после уличного холода, роняю голову к стеклу и почти забываюсь.

— Не выспались? — голос ровный, без всякого таксистского панибратства. — Ночной звонок в третьем часу — не самый крепкий сон располагает.

Я вздрагиваю, выпрямляюсь.

— Что, простите?

— Простите, — легко соглашается он, не отрывая взгляда от дороги. — Профессиональная деформация. Много знаю о людях, которых вожу.

Рука сама тянется к ручке двери — глупый, детский жест, машина же едет, — но он, не оборачиваясь, роняет:

— Не советую. Мы на мосту, а плавать в такую погоду вредно для здоровья. Да и незачем. Я не причиню вам вреда, Вера Владимировна.

От того, как спокойно, без нажима звучит моё полное имя в устах чужого человека, по спине пробегает настоящий, ледяной холод — не тот, уличный.

— Кто вы? Что вам нужно? Вы знаете на кого я работаю?

Он на секунду отрывает одну руку от руля, достаёт из внутреннего кармана куртки красную книжицу и на мгновение раскрывает её так, чтобы я успела прочитать. Романов Игорь Сергеевич. Майор. Три буквы под фотографией, от которых у любого человека в этом городе холодеет в животе.

— Можно просто Романов, — говорит он, убирая удостоверение обратно, будто ничего не произошло. — И не надо так бледнеть. Я, собственно, за этим и подсел — поговорить по-человечески, без протоколов и повесток.

— О чём нам с вами говорить?

— О том, что вы, Вера Владимировна, отлично делаете свою работу, а еще умеете решать конфликты. Отличный талант. Очень нам полезный, — он усмехается уголком рта, и в этой усмешке нет ни капли той наглой, тёплой развязности, к которой я привыкла у Славы. Только холодный, хирургический интерес.

— Если вы про меня всё знаете, то знаете и то, что я ничего противозаконного не делаю.

— Ну давайте подумаем вместе, — соглашается он легко. — Вы просто ведёте бухгалтерию и договоры бандитского сообщества, легализуете имущество, добытое силой и кровью, и сидите в кабинете человека, который лично отдавал приказы закапывать людей в лесу. С формальной точки зрения — соучастие. Пособничество. Отмывание. Хотите, перечислю статьи?

Молчу. В горле стало сухо,а пальцы онемели.

— Не хочу вас пугать, — продолжает он тем же ровным тоном, будто зачитывает сводку погоды. — Я вообще не за этим здесь. Мне не нужно, чтобы вы боялись. Мне нужно, чтобы вы понимали свою реальную ситуацию. Вы уже не сторонний наблюдатель, Вера Владимировна. Вы внутри. И выйти оттуда просто хлопнув дверью у вас уже не получится — слишком много подписей стоит рядом с вашей фамилией.

— И чего вы хотите? Чтобы я стучала на своего работодателя?

Он на очередном светофоре поворачивает голову — впервые за всю дорогу смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни угрозы, ни азарта охотника, только усталая, будничная прямота человека, который делает свою работу так же, как я делаю свою.

— Мне не нужен ещё один зэк, — произносит Романов. — Их у меня и так достаточно, поверьте. Посадить Вольского — минутное дело, было бы желание. Но толку с того? На его место придёт следующий, помоложе и погорячее, и всё начнётся заново, только с новой кровью на асфальте. А вот заметный, легальный, обласканный бизнесмен с именем, которому есть что терять и с кем можно разговаривать по-человечески — это работает на всех. И на город, и на вас, и, как ни странно, на него самого. Вы уже строите ему этот образ. Продолжайте. А мы будем помогать — там, где это необходимо. Ну а с вас — небольшие встречные шаги: работа именно с теми людьми, на которых мы укажем.

— А если я откажусь?

— Тогда мне придётся искать других, более сговорчивых граждан, — пожимает он плечами, не повышая голоса. — Ваш отец, кстати, хорошо держится после операции. Дай бог ему здоровья. Наверное, старик сильно сдаст, если увидит дочь и Вольского за решёткой. Переживёт ли?

«Шестёрка» плавно сворачивает на перекрёстке. Впереди, сквозь мокрое лобовое стекло, уже виднеется тусклая вывеска офисного здания. Романов сбавляет ход и мягко прижимается к обочине, не доезжая до крыльца добрую сотню метров.

— Подумайте, — говорит он напоследок и двумя пальцами протягивает мне картонный прямоугольник. Обычная потрепанная визитка частного извоза с телефонным номером. — Такси вам ещё понадобится, Вера Владимировна. Я буду поблизости. Скоро у вас намечается встреча с Мясницким. Её лучше всего устроить в бане на Советской.

— Вы установите там прослушку?

— Мы просто будем наблюдать, Вера.

Я выхожу на мокрый тротуар, захлопываю за собой дверцу, и серая машина без лишнего шума трогается с места, сливаясь с общим потоком на набережной.

Тяжёлая дверь офиса распахивается. В полумраке холла пахнет кофе и табаком. Слава стоит прямо возле стойки администратора — хмурый, невыспавшийся, в расстёгнутой рубашке, мятом пиджаке. Едва завидев меня, он вскидывает подбородок:

— Ты чего на такси? Паша где, я его урою к чертям...

— Не отвечает. Наверное, задержался где-то, — отзываюсь ровно и перехватываю тяжелую папку другой рукой.

— Поехали, найдём его, — Вольский делает шаг вперед, сокращая дистанцию. — И поговорим заодно.

— О чём?

— О нас, — он наклоняется чуть ниже, заглядывая мне прямо в лицо.

— Я уже говорила, Вячеслав Борисович: между нами только деловые отношения. Любые другие разговоры неуместны. Или вы перестали меня уважать?

Слава молчит несколько секунд, в упор изучая моё лицо, но натыкается лишь на глухую броню. Словно ждет, что я скажу насчет ночного разговора. Затем кривит губы в короткой усмешке:

— С Мясницким когда пересекаемся?

— На днях. Были в бане на Советской? Туда и стоит поехать для разговора.

— Хорошее место, — тянет он с наглой ленцой. — И шлюхи там активные.

— Закажу вам брюнетку.

— И чтобы в очках была, — добавляет он, прищурившись. — И в строгом сером костюме. Чтобы я порвал его к чёртовой матери.

— Распоряжусь, — киваю я без тени улыбки.

— Не сомневаюсь, — бросает он и с таким размахом хлопает дверью своего кабинета, что выходящая из приёмной Яна вздрагивает на месте.