Глава 40.

Глава 40.

Кабинет давно опустел. За окном темнеет то самое небо, которое в этом городе никогда не бывает по-настоящему чёрным — только грязно-оранжевым от фонарей. Я всё ещё сижу за столом, обложенная папками, и в который раз перечитываю один и тот же абзац, не понимая ни слова. И это продолжается уже несколько дней.

Слава. Мысли о нем преследуют меня.

Слава как репутация, которую я строю ему кирпичик за кирпичиком, вычищая грязь из отчётов и превращая бандитские деньги в приличный бизнес. Слава как то, о чём говорил Романов в машине — заметный, легальный, обласканный бизнесмен, которому есть что терять. Слава, которая должна прикрыть нас всех, если верить майору с холодными глазами.

Голова гудит. Я тру виски и понимаю, что уже не различаю, где заканчивается работа и начинается что-то другое, чему я до сих пор не придумала названия.

В дверь стучат — коротко, по-свойски.

— Ты ещё здесь? — Коля просовывает голову внутрь.— Отбой, Вер. Десятый час.

— У меня отчёт.

— У тебя отчёт будет всегда. — Он прислоняется к косяку, скрещивает руки. — Пойдём выпьем. Есть место, недалеко, музыка нормальная, никто тебе в лицо не будет заглядывать и спрашивать про документы.

— Не сегодня, Коль. Правда.

Он пожимает плечами и уходит, не настаивая — это в нём я и ценю.

Минут пять сижу неподвижно, слушая, как в коридоре затихают его шаги. Потом смотрю на раскрытую папку, на строчки, которые снова не складываются в смысл, и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: если я останусь здесь ещё на час, то просижу так всю ночь, перебирая в голове чужие тайны и свою собственную усталость, — и легче мне не станет.

Хватаю шубку.

Догоняю Колю уже у лифта.

— Передумала, — говорю, застёгивая на ходу пуговицы. — Только недолго.

— Конечно, — он ухмыляется, будто знал, что так и будет, и придерживает для меня дверь. — Тебе нужно выдохнуть.

Уже в такси, глядя на то, как проносятся мимо знакомые до тошноты кварталы — офис, банк, ресторан, где вечно ужинает Слава со своими, — я чувствую, как что-то в груди понемногу отпускает.

Мы едем не в ту сторону. Не к Советской, не к тем местам, где меня знают в лицо швейцары и охрана, где любой случайный взгляд долетит до Вольского быстрее, чем я успею снять одежду.

— Куда мы вообще? — спрашиваю.

— Клуб на окраине, — отвечает Коля. — Простой, шумный, без пафоса. Туда Слава твой ни ногой — не тот уровень.

Я невольно улыбаюсь — впервые за день. В этом обещании есть что-то освобождающее: город на сегодня перестаёт быть картой чужих интересов, где каждая улица помечена чьим-то именем.

— Хоть один вечер, — повторяю я скорее для себя, — без Славы.

Такси сворачивает в переулок, где музыка уже слышна сквозь закрытые окна — резкая, живая, ничем не похожая на выверенную тишину привычных мне заведений.

Внутри пахнет дымом, дешёвым парфюмом и разлитым пивом — совсем не тот букет, к которому я привыкла в местах, где ужинает Слава.

Гардеробщица без лишних вопросов забирает мою шубку, и я вдруг остаюсь в одной юбке с блузкой под этим грохочущим светом, чувствуя себя странно голой.

Здесь я не коммерческий директор. Здесь я вообще никто, и от этого почему-то хочется смеяться.

— Погоди, — Коля хватает меня за локоть, тащит к бару. — Сначала выпить, потом уже.

Первая стопка обжигает горло резче, чем я ожидала. Вторая идёт легче. К третьей музыка перестаёт быть просто шумом — она забирается под кожу, и я ловлю себя на том, что покачиваюсь в такт, ещё не решаясь выйти на танцпол.

— Ты сегодня другая, — Коля улыбается, кивает в сторону танцпола. Свою куртку он давно скинул в гардероб и остался в полосатой рубашке, которая на нём смотрится нелепо-праздничной, будто он специально готовился к этому вечеру. — Пойдём, хватит подпирать барную стойку.

— Я не танцую, Коль. Ты же знаешь.

— Знаю. Поэтому и зову — раз в жизни можно.

Я смотрю на его протянутую руку, смотрю на танцпол, где чужие тела двигаются свободно, без правил, без должностей и фамилий, и впервые за много месяцев позволяю себе просто согласиться, не взвешивая последствия.

— Ладно. Только один танец.

— Посмотрим, — усмехается он и тянет меня за собой в самую гущу зала, где группа «Краски» второй раз за вечер срывается на надрывный куплет про любовь к бандиту. Я смеюсь, запрокинув голову, кручусь под его рукой, и уже не дума.

Один танец превращается в три, потом я сбиваюсь со счёта. Уже не считаю танцы, уже не считаю стопки.

Впервые за долгие месяцы тело двигается не по расписанию, не по протоколу, а просто потому что хочет. Ботильоны давно натёрли пятки, но мне плевать. Волосы липнут к вискам, юбка задирается выше, чем прилично, и я впервые за долгое время не одёргиваю её.

— Тут так шумно, — кричит мне в ухо Коля, отдуваясь после особенно бешеного куска музыки. — Может, у меня продолжим? Пивка возьмём, фильм какой поставим — по-нормальному, без этого грохота.

— Давай, — соглашаюсь я легко, и на секунду мне даже смешно: как быстро молчаливая Вера Владимировна, зашитая в серые костюмы, превращается в девчонку, которая соглашается ехать с парнем, который уже несколько недель не может добиться даже поцелуя в щеку.

Никакой опасности в этом нет — Коля свой, простой, без подтекста. Просто хочется, чтобы вечер не заканчивался.

Мы уже пробираемся к выходу, когда воздух вокруг вдруг меняется.

Я не успеваю понять, что не так, как чья-то рука хватает Колю за запястье с такой силой, что тот вскрикивает.

— Слава?!

Он здесь. Пиджак нараспашку, галстук съехал набок, глаза — та особая чернота, которая появляется у него только на грани срыва. Я видела эту черноту всего пару раз — оба раза потом кто-то оказывался в больнице.

— Пусти его! — я вцепляюсь Славе в локоть, пытаюсь оттащить, но с тем же успехом можно сдвинуть бетонную стену. Коля падает на колено, воет — я слышу отвратительный хруст, и мне становится дурно.

— Как меня зовут, — цедит Слава, не глядя на меня, весь его взгляд прикован к Колиной руке в его кулаке.

— Что? Вы сколько выпили?

— Как меня зовут! — рычит он.

Я топаю ногой — глупый, детский жест, но других инструментов у меня против этой горы мышц и алкоголя сейчас нет.

— Слава! Тебя зовут придурок Слава!

Он разжимает пальцы будто нехотя, брезгливо, как выбрасывают использованную вещь.

Коля баюкает руку, смотрит на меня с чем-то средним между испугом и недоумением — он ведь даже не знает толком, что именно происходит и в чем он провинился перед боссом.

— Довезите его до травмпункта, — рявкает Слава подоспевшему Толику. Парень только глаза закатывает и бурчит «Рано или поздно».

— И проследите, чтобы всё перебинтовали как надо.

Договорить не успеваю — меня уже тащат за руку, прочь от толпы к его машине.

— Отпусти. Ты пьян. Ты потом пожалеешь обо всём.

— В машину. Живо.

Он толкает меня внутрь, захлопывает дверь, и я слышу тихий щелчок.

Сердце колотится где-то в горле.

Я стучу по стеклу, зову охрану, но он садится за руль сам, будто ничего не произошло, будто минуту назад не ломал человеку палец у меня на глазах.

— Как вы тут оказались? — спрашиваю, стараясь держать голос ровным. — Я же вам сауну заказала, девочек…

— Мясницкий сделал прививку, ему запрещены водные процедуры, — отвечает он почти спокойно, а потом медленно осматривает меня с ног до головы — так, что кожа под этим взглядом становится липкой, будто он уже раздел её и представил в такой позе, что стыдно даже думать.

— Я тебя хочу.

Слова падают в тишину салона тяжело, как камень в воду.

— Я догадалась, — говорю, отводя взгляд, чувствуя, как щёки предательски горят.

Он тянется ко мне, и всё, что я говорю дальше — про ревность, про то, что завтра он опомнится, про Мясницкого и документы — звучит как заклинание, которое я произношу скорее для себя, чем для него, пытаясь удержать хоть какую-то стену между нами. Стена рушится вместе с последним словом.

— Ты знала, что у меня на твою умную болтовню с первого дня встаёт член? — шепчет он, притягивая мою руку к себе. Я вырываюсь, качаю головой, но пальцы уже не слушаются меня так, как должны бы.

— Слава… — почти плачу я. — Пожалуйста, не надо всё портить.

— Мы ничего не испортим, Верка, — его голос опускается ещё ниже, одна рука стягивает с меня шубу, вторая зарывается в волосы на затылке. — Мы только сделаем наши рабочие отношения… ярче.

Я хочу напомнить про уговор, про тот самый первый день, когда мы оба поклялись держать дистанцию, — но губы его уже накрывают мои, и все слова разом теряют смысл.

Сначала я сопротивляюсь по инерции, потом сдаюсь — постыдно, жадно, отвечая на поцелуй так, будто ждала этого дольше, чем готова была себе признаться.

Тесный салон машины пахнет его одеколоном, так сильно, что кружится голова. А может это его запах, запах его кожи, которая так близко сейчас.

Где-то на дне сознания ещё бьётся мысль — про Колю с перебинтованной рукой, про то, что завтра придётся объясняться, про всё, что я теряю прямо сейчас.

Но все равно позволяю себя поцеловать.

Поцелуй не остаётся поцелуем.

Он становится чем-то тяжёлым и жадным ещё до того, как я успеваю понять, что сдалась.

Губы Славы жёсткие, горячие, с привкусом коньяка и лимона.

Он целует не как человек, который просит. Целует как человек, который давно заявил свои права.

Мужская ладонь ложится мне на грудь поверх блузки. Пальцы сжимают, находят контур соска сквозь тонкую ткань, и я вздрагиваю так резко, что затылком стукаюсь о подголовник.

Вторая рука уже в волосах, тянет голову назад, открывая шею. Он отрывается от губ только затем, чтобы провести языком по линии челюсти, и шепчет прямо в кожу:

— Смотри на меня.

Я смотрю.

Глаза у него чёрные, пьяные и ясные одновременно. В них нет извинения за Колю. Нет сомнения. Есть только я — раскрасневшаяся, с растрёпанной причёской и с попытками прийти в себя.

Большой палец давит на нижнюю губу, заставляет открыть рот.

Он входит медленно, почти ласково.

Солёный вкус его кожи сводит с ума.

Я инстинктивно прикусываю — не сильно, но достаточно, чтобы он тихо выдохнул сквозь зубы и ещё сильнее сжал грудь.

— Вот так, Верка… — голос садится, становится хриплым. — Кусай. Потом разрешу конец мой так же прикусить.