Глава 41.

Глава 41.

Его вторая рука скользит вниз по животу, собирает юбку в кулак, задирает её до бедра.

Слава гладит не между ног сразу, а сначала внутреннюю сторону бедра, медленно, будто даёт мне шанс оттолкнуть. Я не отталкиваю.

Пальцы находят кружевной край, затем саму ткань капрона. Он давит прямо туда, где уже мокро, и ведёт вверх-вниз коротким, точным движением, не отводя взгляда.

Смотрит, как у меня дрожат ресницы. Смотрит, как я забываю закрыть рот вокруг его пальца.

Мысль про Колю ещё где-то есть — тупая, далёкая, как чужой голос за стеной. Мысль про завтра, про отчёт, про уговор «не портить» — тоже. Но они тонут.

Я уже не соображаю, в какой машине сижу и почему не могу остановиться. Тело отвечает раньше головы: бёдра сами подаются навстречу ладони, зубы снова смыкаются на его пальце, тихий звук вырывается из горла само собой.

Слава наклоняется ближе, почти касается лбом моего лба. Дышит тяжело.

— Какая ты мокренькая, Верка… Хочу попробовать тебя на вкус…

Вторая рука не уходит с груди — мнёт, гладит, находит затвердевший сосок сквозь блузку и катает его между пальцами, пока нижняя ладонь всё увереннее трёт мокрый капрон.

Слава срывается без предупреждения.

Не нарастает красиво, не даёт мне времени собраться или отвернуться.

Просто в какой-то миг его большой палец проходит по бугорку чуть жёстче, чуть быстрее — и тело отвечает само, предательски, целиком. Волна бьёт снизу вверх так сильно, что я выгибаюсь на сиденье, вцепляюсь в его руку уже не чтобы остановить, а чтобы не утонуть.

Я кусаю собственную губу, стону в голос. Ноги трясутся. Капрон липнет к бедру.

Внутри всё пульсирует так жарко, что стыдно даже дышать.

Я прячу лицо у него в плече, в грубой ткани пиджака, в запахе одеколона и злости, и всё равно чувствую, как он смотрит сверху вниз — не отпускает взглядом даже сейчас, когда я мокрая, ласкаемая его пальцами, с юбкой у пояса и именем, которое больше не звучит как броня.

— Слава, боже… Как приятно…

— Вот так, — низко, почти спокойно. Только голос сел. — Покажи свой оргазм малышка.

Пальцы замедляются, но не убираются. Гладят уже мягче, собирая то, что осталось после срыва, будто проверяют: живая, его, не убежала.

Я качаю головой снова — уже слабо, без силы.

Слёзы жгут веки не от боли. От того, как легко всё это случилось. От того, что я кончила с ним.

Он не даёт тишине затянуться.

Пока я ещё дрожу, пока дыхание не выровнялось, Слава берёт мою руку — ту самую, которой я вцеплялась в его запястье, — и резко тянет вниз. Не спрашивает. Не предупреждает.

Просто направляет под пряжку, под ткань брюк.

Пальцы натыкаются на что-то горячее и крупное.

Живое. Твёрдое. Чужое до головокружения — и живое, пульсирующее под ладонью.

Это же… Бог мой!

Мир на секунду останавливается.

Это что сейчас было.

Его… половой орган. Не намёк. Не взгляд. Не пальцы между ног.

Вот это — настоящее, тяжёлое, пульсирующее под ладонью, и он хочет это засунуть в меня.

Я одергиваю ладонь так резко, что ногти царапают его запястье.

Вскрикиваю — коротко, испуганно, совсем не так, как стонала только что. Дверь поддаётся с первого удара. Холод улицы бьёт в лицо, в голые бёдра, в порванный капрон. Я буквально вываливаюсь на асфальт, хватаюсь за крыло машины, чтобы не упасть, и стою, согнувшись, будто меня ударили под дых.

— Верка, ты чего…

Голос сзади хриплый, раздражённый и ещё полный того же голода. Дверь со стороны водителя хлопает. Шаги. Он обходит капот.

— Ничего, — выдыхаю, не поднимая глаз. Ветер лезет под юбку, стыдно и холодно. — Просто отвези меня домой. Домой хочу.

— Вер, херню несёшь. — Слава останавливается в шаге. Пиджак нараспашку, галстук так и висит криво, глаза всё ещё чёрные. — Ко мне поедем. Хватит уже в кошки-мышки играть.

Я качаю головой. Волосы липнут к вискам. Внутри всё ещё пульсирует после срыва, и именно поэтому страшно: если сейчас сесть к нему домой, если снова окажусь в замкнутом пространстве, где его руки знают, куда жать, — я не выдержу. Упаду окончательно. И уже не встану той Верой, которой нужна дистанция.

— У меня месячные, — говорю быстро, почти сбивчиво. — И живот сильно болит в такие дни. Мы же можем чуть позже вернуться к этому разговору?

Пауза. Длинная. Он смотрит так, будто взвешивает каждую складку на моём лице.

— Вера…

— Я не вру! — срывается громче, отчаяннее, чем хотела. Соседи могли бы услышать, двор мог бы услышать — плевать. Главное — оттянуть падение хоть на одну ночь. — Не вру…

Челюсть у него снова каменеет. Взгляд скользит по моим ногам, по лохмотьям капрона, по тому, как я прижимаю сумку к животу, будто это щит. Потом он коротко выдыхает — зло, устало, с тем остатком самообладания, которого после клуба почти не осталось.

— Ясно. Ладно. Садись, а то простудишь дырку свою.

Слова грубые, но в них нет той чёрной ярости, что была с Колей. Есть раздражение и странная, опасная уступка. Я забираюсь обратно в салон на трясущихся ногах. Дверь захлопывается. Замок не щёлкает — он больше не запирает. Едем.

Я прижимаюсь к своей двери всем боком. Колени сведены. Руки на сумке. Каждый раз, когда его ладонь срывается с руля в мою сторону, я чуть заметно отодвигаюсь. Он это видит. Не комментирует. Только сжимает руль так, что костяшки белеют, и смотрит на дорогу, как на врага.

Город возвращается знакомыми кварталами. Фонари. Подъезд. Тот самый, где меня знают как тихую соседку в пальто, а не как женщину с мокрыми колготками и чужим запахом на коже.

Машина едва успевает остановиться.

Я вылетаю пулей. Даже «спасибо» не успевает сформироваться. Даже взгляда через плечо нет. Холод лестницы, запах сырого бетона, дрожащие пальцы на ключе. Дверь подъезда хлопает за спиной — и только тогда я прислоняюсь лбом к стене, зажмуриваюсь и долго, мелко дышу, слушая, как за стеклом ещё несколько секунд стоит его мотор, будто он ждёт, что я выйду обратно.

Не выхожу.

В квартире темно. Шубка падает в прихожей комом. Юбка, блузка, лохмотья капрона — всё это вдруг кажется чужой одеждой. В зеркале чужое лицо: рот припухший, глаза широкие, на шее след, который оставил не поцелуй, а метка.