Глава 42.

Глава 42.

Стою в прихожей, обнимая себя руками, и понимаю: я была в шаге. В одном коротком, глупом шаге от того, чтобы утонуть в нём окончательно. Ещё пять минут в той машине — и я бы уже не сумела вынырнуть. Не хотела бы выныривать.

Руки трясутся — то ли от холода, который ещё не выветрился из тела, то ли от того, другого озноба, который начинается глубже кожи. Я смотрю на свои пальцы в темноте прихожей и не узнаю их — те самые пальцы, которые совсем недавно вцеплялись в его запястье, в его волосы, в его плечо.

Нам нельзя. Просто нельзя, и точка. Он мой начальник, а я — единственная, кто держит его бумаги в порядке и не даёт всей этой конструкции рассыпаться. Стоит нам скатиться в постель по-настоящему — и всё, что я строила, разлетится на осколки быстрее, чем я успею произнести его имя без дрожи.

Мысль о работе немного отрезвляет, возвращает воздуху привычную плотность. Я делаю глубокий вдох, будто ныряю, и наконец, нащупываю выключатель.

Из кухни выходит мама, - с чашкой чая в руках, — и сразу останавливается, увидев меня. Пар от чашки поднимается тонкой струйкой между нами, и она смотрит на меня, не мигая, изучая моё лицо, будто читает там что-то написанное чужим почерком.

— Вера? Что случилось?

Она спрашивает так же, как спрашивала в детстве, когда я приходила домой в слезах после очередной несправедливости во дворе. От этого спокойствия почему-то хочется разрыдаться ещё сильнее.

Я качаю головой и иду мимо неё к ванной комнате — не хочу ничего объяснять, не сегодня, — но мама успевает поймать меня за локоть.

— Стой. Я же тебе говорила. Такой, как твой Слава, не остановится сам. Будет наседать снова и снова, пока ты не сдашься.

Слова падают точно в цель, и я вздрагиваю — не потому что мама злится, а потому что она, как всегда, права раньше, чем я успеваю сама себе в этом признаться.

— А что мне делать? — вырываю руку, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее и злое. — Я не могу потерять эту работу. Только не сейчас, когда всё только-только начало складываться.

В горле стоит ком — от усталости, от злости на саму себя, от того, что даже сейчас, вырываясь, я всё ещё чувствую на губах вкус его поцелуя.

Мама молчит секунду, разглядывая меня так, будто видит насквозь — и мою растрёпанную причёску, и то, что происходило в машине, и то, что я сама себе боюсь признать. Она ставит чашку на тумбочку в прихожей — аккуратно, без стука, — и складывает руки на груди, как делает всегда, когда решение уже принято и осталось только его озвучить.

— Жени его.

— Что? Я не выйду за него замуж!

Я даже смеюсь — коротко, нервно, не веря, что расслышала правильно.

— Найди ему невесту, — говорит она, будто речь о списке покупок. — Не девку на одну ночь — а настоящий клад. Такую, которую он захочет себе. С отцом, у которого есть привилегии, за которыми Слава сам погонится. Такие, как он, никогда не променяют власть на любовь. Дай ему то, что важнее.

Пока она говорит, я стою неподвижно, и с каждым её словом внутри что-то распутывается — узел, который затягивался последние месяцы, вдруг начинает поддаваться.

Я смотрю на неё — и вдруг чувствую, как внутри что-то отпускает, будто кто-то наконец открыл окно в комнате, где давно нечем было дышать.

— Мам, это же гениально!

Она улыбается — устало, но с той хитрецой, которая всегда появляется у неё, когда она уверена в своей правоте, — целует меня в лоб и уходит к себе, оставляя пустую чашку на подоконнике. Слышу, как в её комнате щёлкает выключатель настольной лампы, потом тихо скрипит кровать.

Я закрываюсь в ванной, включаю воду погорячее, чем обычно, и стою под ней долго, пока пар не заполняет всё вокруг, оседая каплями на зеркале, на кафеле, на моей коже, будто пытаясь смыть не только чужой запах одеколона, но и сам сегодняшний вечер.

Завтра. Завтра я начну подбирать Славе невесту. Найду такую, в которую он даже сможет влюбиться — красивую, из правильной семьи, с именем, которое греет самолюбие не хуже денег. Пусть у него будет всё, что нужно такому, как он.

А я себе найду новую работу. Такую, за которую меня больше никто и никогда не сможет шантажировать.

Закрываю глаза под горячими струями и впервые за долгий вечер позволяю себе улыбнуться — не Славе, не Коле, не сегодняшнему безумию, а этому плану, простому и ясному, как выход из лабиринта, в котором я плутала слишком долго.

* * *

В офисе, на следующих день, я почти успеваю спрятаться за монитором, когда в дверь без стука заглядывает Коля. Рука у него забинтована, на лице — та особая мужская обида, которая хуже любого крика.

— Ну как жизнь молодая? — спрашивает он, прислоняясь к косяку здоровым плечом.

— Коль, я...

— Да ладно тебе, — перебивает он. — Могла бы просто сказать, что у тебя с боссом что-то есть. Я бы не полез. А так чувствую себя идиотом с переломанным пальцем.

Мне нечего ответить. Открываю рот, закрываю снова. Правда в том, что у меня самой нет ответа на вопрос, что там у меня со Славой — и от этого стыдно ещё больше, чем от его сломанного пальца.

— Прости, — только и получается выдавить.

Он кивает, будто этого достаточно, и уходит, осторожно придерживая руку. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри что-то сжимается — не от чувства вины перед Колей даже, а от того, что вся эта история слишком быстро становится сложнее, чем один вечер в клубе.