Глава 17 · Пьер, 1890 год

Ему никогда не требовалось много времени на отдых. Сон был нужен разуму, и хватало два, три часа на то, чтобы дать ему передышку от размышлений. Сны Пьеру обычно не снились.

А нынче, вернувшись в свой дом, вампир и вовсе решил пока не спать. Можно, в конце концов, отдохнуть и днём — нынче в инквизиторский приказ не надо, а дома так славно спать в комнате без окон, куда не проникает ни единый солнечный луч…

— Демид, — позвал Пьер расторопного малого, которого не так давно, лет десять назад, назначил своим управляющим. — Вот возьми-ка у меня записку, съезди в приказ, найдёшь там одного из моих секретарей, Севушкина или Панкова, всё равно. И передашь из рук в руки. Пусть отыщут для меня кое-какую информацию.

— Будет сделано, — сказал Демид.

— И ещё, я голоден. Из приказа наведайся в больницу. Заодно спроси про городового Никишкина — как он, нельзя ли чем помочь. Хотя знаешь, просто сразу передай для него…

Пьер открыл ящик стола, не запертый на ключ, вытащил несколько крупных банкнот.

— Скажешь, что пожертвование от неизвестного. Вот эта часть больнице. Эта — лично городовому Никишкину. Взамен принесёшь свежей крови.

Остро захотелось добыть свежей крови самому, лучше всего — с изрядной порцией вина вперемешку, чтобы забыться самому, как горькому пьянице. Даже на ни в чём не повинного Демида посмотрел как на порцию хорошей, вкусной еды. Тем более, что от слуги заметно пахло хмельным — видать, недавно причащался потихоньку какой-нибудь наливкой на кухне.

— Сколько раз втолковывал тебе: не пей, — буркнул Безруков. — Иди.

Демид вышел, а Командор тихо вошёл. Не настолько тихо, чтобы вампир не услышал. Запах дорогого одеколона щекотнул ноздри.

— Не стоит подкрадываться к голодному вампиру, который заведомо быстрее и ловчее, — сказал Пьер ворчливо.

— Вы ещё скажите, господин Безруков, чтобы я к вам приходил с докладом, — усмехнулся главный инквизитор города. — К тому же против вас у меня есть печать и вышитый глассием воротник.

— Оденься вы целиком в глассиевый доспех — я бы понял вашу беспечность, Командор, — усмехнулся Пьер. — К тому же вы знаете моё несчастие: я, к моему великому сожалению, и от чудесного сплава не умру.

— Зато помучаетесь, — невозмутимо ответил Командор, усаживаясь напротив письменного стола Безрукова. — Моё почтение, господин судебный следователь. Хотел спросить вас по поводу вот этого.

На стол лёг фотографический снимок. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: та самая фотокарточка, с разбитой пластины. На ней были почивший советник магического приказа Рудольф Ромуальдович Майский и ещё один человек. Они сидели на скамье спиною к снимавшему: очевидно, тот нажал на кнопку случайно и потратил ценный кадр впустую. Ну, то есть для него впустую, а для тех, кто хотел узнать тайну гибели Майского, фотография представляла некоторую ценность. Человек рядом с советником мог оказаться причастен к убийству или быть убийцей.

Пьер пригляделся как следует, дивясь чёткости случайного кадра.

Отчётливо виднелась полоска светлых волос под околышем форменной фуражки. Немного виднелась трость, на которую таинственный мужчина опирался обеими руками.

— Вы его знаете, — Пьер не спросил, а как будто сам ответил на свой же вопрос.

— Да, — ответил Командор. — Это Кирилл Сергеевич Одинцов. И у него трость алхимика. Видите череп с клювом? Это знак того, что он уже на третьей ступени в своем обществе. В связи с этим я хочу знать, что связывает вас, господин Безруков, с этим человеком.

— Он пришёл ко мне с просьбой несколько дней назад, и я подумал, что его забота о женщине, насчёт которой он хотел поговорить, не имеет ничего общего с сердечной привязанностью, — с тонкой улыбкой сказал Безруков. — Если его арестуют и возьмут его дело в судебное производство, я с радостью потяну за эту ниточку.

— Что за женщина? — спросил Командор.

— Если вы знаете, что Одинцов меня посещал, то вам должно быть известно, и кто она, — вежливо уклонился от прямого ответа Пьер.

— Вы хотите мести через несколько поколений? — прямо спросил Командор. — Полагаете, что расправившись с потомком тех, кто уничтожил вашу обычную жизнь, вы станете счастливее? Или всё ещё ищете путей избавления?

— У меня создалось некое впечатление, что вы знаете больше, чем я, — осторожно сказал Пьер.

— Я-то думал, вы уже навели справки и проверили её родню до десятого колена, — засмеялся Командор.

— Ещё не успел, потому что лишь начал, — покаялся Пьер. — Но если успели вы, то расскажите, это может быть полезно. Нынче расклад наших дел таков, что всякая мелочь может оказаться той соломинкой, за которую хорошо ухватиться.

— Настоящий следователь разве на соломинки уповает?

— Так то настоящий, а я так, судебный, — Безруков иронично улыбнулся. — Да и потом — для следствия и былинки достаточно, сами понимаете. Посему поведайте мне, прошу, что вы мне принесли? Пока Панков там разузнает всё, что надобно — время пройдёт. А оно нынче дорого.

— Тут вы правы, — Командор дробно стукнул пальцами по подлокотнику стула-полукресла. — Перерождение государя всё ближе. Нелегальные алхимики и прочие неучтённые реестром маги вновь чудят, и вам самое время узнать, что дед этой милой барышни Зориной…

— Стефан Найдёнов-Лещинский, — вставил Пьер.

— Стефан Анатольевич, — уточнил зачем-то главный инквизитор, подчёркивая интонацией именно отчество, — пользовался в своё время в университете очень интересными материалами, которые долгие годы считались утерянными.

— Я был в университете сегодня ночью, — сказал Пьер. — А теперь послал секретарю записку, чтобы нашёл записи Стефана Анатольевича там. Но это касается именно его опытов, они интересны мне сами знаете почему. В мои планы никакая месть не входила, и родство моей новой знакомой с родом Лещинских меня никак не волнует, поверьте. Это уже ничего не изменит… Даже если она на самом деле потомок Сержа Карповского, который…

— А если она на самом деле потомок НЕ Карповского? — уголки губ Командора дёрнулись в недоверчивой улыбки. — Вы бы хоть попробовали её кровь на вкус… Ну как сравнение будет показательным?

— Но я не знаю вкуса крови Арсенина, — имя далось Безрукову с трудом, язык словно онемел и не хотел поворачиваться во рту.

— Понятно, — со значением сказал Командор. — Но я вас предупредил. Давайте теперь вернёмся к Одинцову. Сегодня, как только я получил эту карточку, — он постучал пальцем по фотографии, — тут же отдал приказ, чтобы Кирилла Сергеича нашли и задержали. Но мне необходимо знать, что именно он хотел от вас, тем более в связи с этой Зориной. Он хотел таким образом бросить на барышню тень подозрения в убийстве?

— Не думаю. Мне показалось, что он заинтересован в её благосклонности. Однако Одинцов хотел воспользоваться моим особым умением узнавать правду, — не стал скрывать Безруков. — Ему не терпелось узнать, что Майский успел передать Зориной в приватной беседе в парке… И, полагаю, он очень хотел установить: не заметила ли она его самого там, в то время. Сам он якобы оказался неподалёку и пришёл на помощь, когда поднялась суматоха вокруг убитого. Якобы, с учётом этого, — тут Пьер и сам кивнул на фотокарточку. — Одинцов сам занимается расследованием этого убийства, которое сперва даже убийством-то не было сочтено. Кроме того, не далее как этой ночью Зорина доложила, что он, скорее всего, поспособствовал уничтожению более прямых улик в фотомастерской. Так что с удовольствием начну расследование, как только Одинцова возьмут.

— Только вряд ли он один всё это устроил, — намекнул Командор. — Кто-то посерьёзней, кто хочет оставаться в тени… Ну, вы понимаете. Сделайте всё как можно скорее. Узнайте хоть каким способом — в голову ему залезьте или глотку перегрызите, мне всё равно, только узнайте. А с Зориной этой… Тоже не стоит медлить. Чем скорее вы решитесь раскрыть свои же глаза — тем лучше.

Он ушёл, а Пьер схватился за голову.

Жажда усилилась так, что заскрипели зубы. Такое с ним и прежде случалось в моменты чрезвычайного эмоционального накала. Вспомнилось вдруг нежное лицо Дины, светлые пряди, выбивающиеся из-под фуражки. Он вспоминал и пытался уловить сходство с ликом того, кого ненавидел и кто был казнён шестьдесят лет назад.

Разумеется, он не помнил черт этого лица. Родители Зиночки Лещинской давным-давно умерли — и как! Проклиная Пьера и не желая дать ему ни малейшего шанса умереть. Узнать правду о Стефане — и Дине, конечно! — Пьер мог только одним способом.

Как и получить от одного из них, от одного из этой семьи, избавление от своих страданий.

Управляющий пришёл лишь через полтора часа. К этому времени Безруков уже довёл себя до крайности и едва не набросился на невозмутимого, как всегда, Демида. Он знал, что тот начнёт отбиваться. Но это будет всего лишь боль, не смерть, а боль слабее голода.

Однако Демид уже понял, что почём, и близко подходить не стал — только оставил на пороге кабинета две закупоренные магической печатью бутылки с кровью, да поспешил удалиться прочь. В этом доме стояли двери, которые просто так не сломаешь, в этом доме всё было устроено так, чтобы у слуг имелась возможность защититься от неистового хозяина. Припадки голодной ярости с ним случались редко, но он сам показывал своим подчинённым и слугам, как в таком случае можно спастись.

Неприятно быть зверем. И всегда хочется избежать лишнего столкновения с собой. Но это неизбежно.

Острым ногтем Пьер сорвал с бутылки печать и крышечку, высосал всё до дна, перевёл дух — у него кружилась голова и перед глазами плясали чёрные, огненные и голубовато-белые пятна. Но едва он утолил первую жажду и выдохнул, к нему вернулась способность мыслить трезво.

Любое присутствие рядом живого человека, когда он голоден, вызывало эту животную реакцию: броситься на него и прокусить кожу там, где кровь ближе всего. Горло, рука, даже нога, всё подошло бы. Провоцировал Пьера не только голод. Усталость, нервное возбуждение.

Но когда Дина Зорина доверчиво протягивала ему для укуса свою тонкую руку, даже без перчатки, это зверское поведение было бы вдвойне оправдано… Но его не было. Он выдержал то испытание без особых физических мучений (душевное не в счёт).

Определённо, стоило увидеть если не самого старика Стефана, то уж во всяком случае матушку Дины. Очевидно, что Карповский, будучи пойманным и прижатым к стенке, сказал не всю правду. Скрыл ли он её нарочно или сам не знал? Не имело значения.

(Пьер, 1836 год)

С самого начала тридцать шестого года Пьером окончательно и бесповоротно овладела апатия. Не хотелось больше ничего, даже пить. Он гнал от себя всех, и только порой перечитывал исписанные красивым строгим почерком Карабашева несколько страниц. Гороскоп, составленный, очевидно, на славу, его разочаровал.

Какие-то планеты, дома, астрологические термины вроде положения Венеры в Тельце. «Первый дом (Рак): связь с предками, почитание традиций, эмоциональная глубина, — читал и перечитывал Пьер эту белиберду, — восьмой дом в Скорпионе указывает на роковую встречу и телесную смерть. Этот дом указывает на связь с магией… Квадрат Солнца и Марса: конфликт между необходимостью питаться и нежеланием убивать. Да будто бы мне это всё неизвестно! — думал он. — Что только с этим делать?»

— Ну вот смотри… Вкратце, — пояснил два года назад Карабашев, — тут есть два окна. Вот эта встреча с кем-то, у кого на тот момент будет Луна в Тельце, повлияет на судьбу. И вот ещё это, взгляни-ка. Это окно откроется нескоро, но если совпадут звёзды и числа, сойдутся все линии вот в этой точке, у тебя появится новый шанс. Если ты примешь моё предсказание, то вот оно: для тебя взойдёт заря.

— Очень ценно, — сказал тогда Пьер, не скрывая саркастичной улыбки. — Одно по этому гороскопу я вижу точно: если не встречу того, кто даст мне шанс, жить мне ещё очень и очень долго.

— Зато не надо перерождаться, как государю, — утешил его Адриан Дамонович. — Всё потому, что никто не знает, как устроено его перерождение. Даже общество Алхимиков. Могут лишь догадываться. Ставить опыты.

— Мне ничуть не лестно, что я такой опыт, — пробурчал Пьер, с трудом подавляя внутри себя поднимающуюся бурю.

И вот сейчас, два года спустя, бурю он подавить уже не мог. Да и не хотел! Раз за разом его накрывало чёрными волнами отчаяния. Волна шла за волной, каждая тяжелее и чернее предыдущей. Отпускало только тогда, когда ночами его выводили ловить других тварей. Тут Безруков превращался в настоящую ищейку и в буквальном смысле рвался с цепи. Однажды он поймал вампира и разорвал практически в клочья. Зная о том, что один вампир способен убить другого, он не остановился, отрывая противнику голову. Без угрызений совести. Обычные вампиры были холодными, бездушными тварями, разве что чуть живее поднявшихся мертвецов и чуть разумнее всяких кладбищенских вурдалаков. Но разумнее — не значит человечнее. Человеческого в кровососах не осталось.

В другой раз Пьер нарочно подставился высшему вампиру сам, да только безрезультатно. Его тело словно не подчинялась никаким законам природы и мироздания, его невозможно было разорвать. Раны были глубокими и они болели. Тело принялось требовать огромного количества крови, и донатьеров не хватало для восстановления. Пьер болел две недели, но не умер. Зато потом пришлось искать этого вампира заново, ловить и убивать.

В какой-то из выходов он еле остановился, чтобы не растерзать заодно и жертву вампира, хорошенькую женщину. Каково же было его удивление, когда спустя неделю она сама его нашла.

Завязался краткий, яркий роман, который, признаться, принёс обоим немало удовольствия. Но потом женщина стала требовать сделать её вампиршей. Хотела оставаться молодой и красивой вечно.

Вечно!

— Ты не хочешь, — возражал Пьер.

И, чтобы она не пыталась возобновить связь, попросил Цыбашева помочь ему перебраться в Аврорию, где год прожил в ловчем приказе. Его звали «цепным кровососом». Безрукову это было безразлично.

С цепи он уж не рвался. Выходил на охоту с сосредоточенной холодностью, пугая своих конвоиров мрачным видом. И рвал, рвал в клочья — вампира ли, оборотня ли, химеру, всё равно. А потом учуял запах Карповского.

Серж Карповский, который пропал несколько лет назад со всеми записями, был тут, в Аврории, беспечно гулял по набережным Руны, наслаждаясь белыми ночами! Какая удача!

С чёрными волнами было покончено. В крови закипел азарт. Пьер сорвался с цепи, шуганул от себя своих конвоиров, которые предпочли отступить, чтобы не остаться выпитыми до дна, и вышел на свою собственную охоту.

Как оказалось, охотиться на человека проще. Увлекательно, но недолго. Одну ночь он искал, вторую выслеживал и ловил свою жертву, и вот Серж Карповский оказался в цепких пальцах своей смерти.

Пьер был сильнее, а на попытки Сержа месмеризировать его только смеялся. Теперь он мог сам кого угодно гипнотизировать алым взглядом, однако это означало бы, что Карповский будет одурманен и не испытает сполна всего того, что должен был испытать ещё шесть лет назад.

Отчаяние, животный ужас, беспомощность. Но сначала…

В речном порту, в ремонтных доках, не было ни души. И славно: не хватало ещё случайно навредить каким-нибудь людям. Хотя из порядочных тут могут быть разве что сторожа, а что им сторожить там, где пусто?

Прижав Карповского к борту баржи, вытащенной на берег, Пьер спросил:

— Узнал меня?

Тот покивал. Удачно, что белая ночь. Удачно, что всё видно.

— Можешь кричать, если хочешь, — разрешил Безруков. — Или не хочешь?

— А что кричать? — спросил Серж. — Ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня?

Он был всё такой же наглый, ничего не изменилось.

— А если съем? — спросил Пьер хрипло.

— Так и знал, что ты рано или поздно озвереешь, — сказал Карповский. — Почему ты не сидишь в своей норе в Лучезарске? Или там плохо теперь кормят?

— Не твоё дело, — Безруков как следует тряхнул недруга и с удовольствием услышал, как лязгнули его зубы. — У тебя только один шанс остаться живым. Сказать, как можно меня убить.

— Будто бы я знаю, — сказал Серж, но глаза его забегали.

— Ты знаешь, что я умею чуять ложь? И заставлять говорить правду. Но мне было некого спрашивать о том, что вы там натворили вдвоём: Арсенина казнили, а ты удрал.

— Уж извини, пришлось прятаться, мне не хотелось на каторгу.

— Я жду твоего рассказа.

— Когда мы разрабатывали метод превращения человека в вампира без укуса, — сказал Серж, — то не думали, что получится… Вот так. Мы хотели создать покорного слугу, и уж во всяком случае такого, чтобы он в конце концов сдох. Следующим этапом мы хотели сделать высшее существо: неуязвимое, бессмертное и ни от кого не зависящее, но провидение решило по-своему.

— Бездари, — горько сказал Пьер, — даже опыт не смогли как следует провести, да?

— Вижу, ты отрастил клыки и научился шутить, — сказал Серж, хотя Безруков был абсолютно не расположен к шуткам. — Ну, отпусти же меня. Я всё равно не успею от тебя удрать.

— Как я могу умереть?

— Господи боже мой, — вздохнул Карповский, потирая шею, — у тебя железные руки и стальная воля. И при этом ты, я так понимаю, неуязвим.

— Меня не берут ни крест, ни святая вода, ни дневной свет, ни яды, — перечислил Пьер, — мне невозможно оторвать голову. Однажды меня изрубили на куски, но я…

Его замутило. Тот случай был хуже всех остальных, и когда Цыбашев узнал (это произошло во время его отлучки из Лучезарска) — он страшно разозлился как на охотников, так и на Пьера. Никогда раньше (и потом) Натан Ростиславович так не кричал и не ругался!

— Ты всё такой же нюня, — сочувственно сказал Серж. — Жаль, что ты сбежал. Мы бы исследовали тебя, исправили бы ошибки и сами стали бы бессмертными, а тебя пустили бы в расход.

— Давай всё исправим, — прищурился Безруков. — Покажи мне ваши с Арсениным бумаги, я расскажу обо всех своих злоключениях, и вместе мы попробуем найти выход. Ты получишь бессмертие в обмен на мою смерть. Как тебе такое предложение?

— Ух ты, — фальшиво восхитился Серж. — Беру свои слова обратно, теперь ты не кажешься мне нюней. Но у меня нет никаких бумаг.

— К сожалению, это правда, — отметил Пьер как бы про себя. — Но ты можешь обратиться к своей памяти, не так ли? Ты медиум и гипнотизёр, посвяти меня в свои практики, чтобы я мог найти ответ у тебя в голове.

Ему бешено хотелось прокусить Карповскому вену на шее. Заставить его кричать и молить о пощаде. Чуть ли не впервые за всю жизнь хотелось по-настоящему причинить боль, а может, и убить. Но приходилось терпеть. Серж явно что-то знал и старался скрыть.

— Я знаю, что ты меня просто так не отпустишь, — сказал Карповский. — А ты знаешь, что я сбегу при первой возможности. Посвящать же тебя в тонкости моих практик — дело не одного дня. Так что ничего не выйдет, Безруков, и мы оба это понимаем. Но ты, как я понимаю, всё ещё не лишился совести, морали, чести и прочих человеческих качеств…

— Которые тебе никогда не были присущи, — дополнил его речь Пьер.

— Перестань, — усмехнулся Серж, — мы с Алексом всегда были лучше приспособлены к жизни и представляли себе, что такое магическая служба. Все прекрасные понятия, которые в нас, магов, сызмальства вдалбливали — такая чепуха! Всё лишь для того, чтобы государь, — тут в голосе Карповского послышалась такая смесь насмешки и презрения, что Безрукова качнуло, — смог снова возродиться, раз у него нет наследников! Что ж, государственная повинность нас не заботила ещё в раннем студенчестве. Мы хотели сами быть вершиной человеческого существования. Новой ступенью, если хочешь.

— Давно не слышал столько пафоса, — сказал Безруков. — Ты начал разговор о чести, морали и совести.

— А ты меня перебил, — не остался в долгу Карповский. — Я начал и продолжу: в тебе осталось немало пережитков, которые мне сейчас будут полезны. Я скажу тебе то, что знаю и о чём догадываюсь. Быть может, это поможет тебе распрощаться с жизнью, чего ты так жаждешь. А ты за это отпустишь меня и не станешь преследовать впредь, чего жажду я. Связанный словом, ты никогда не укусишь меня, не так ли?

— Обещаю тебя не кусать, — сказал Безруков.

— Слово чести?

— Да. Говори, или я передумаю! Вот уже четвёртый день я не пил крови, — и для острастки Пьер втянул воздух через зубы.

Звук вышел премерзкий: свистяще-шипящий, голодный. Почти так же делали вурдалаки, им не надо было вдыхать, но у них начинала течь слюна, и они её втягивали — именно с таким голодным свистом, но ещё и с отвратительнейшим хлюпаньем.

— Хорошо-хорошо, — сказал Карповский. — Дай мне присесть на камешек, у меня, честно говоря, подкашиваются ноги. Никак не думал, что буду настолько рад нашей встрече.

Напрасно он подпустил в голос этой своей фальшиво-льстивой угодливости. Сразу вернулось желание растерзать ему шею, аж зубы скрипнули. Пьер даже поразился тому, насколько чёрную ненависть он способен испытывать. Нельзя было не признать: он и Арсенина так не ненавидел.

Возможно, эта ненависть накопилась за те шесть лет беспросветной боли и звериного голода, который так трудно было контролировать. Теперь Пьер уже и научился сдерживаться, но, признаться, за последний год как-то подрастерял это умение.

Карповский сидел и молчал, глядя на тёмную воду Руны. Затем нехотя начал:

— Уж не знаю, чем тебе это поможет. Ты не мог никак навредить своему создатель, Алексею Арсенину. Ведь при твоей искусственной инициации он поделился с тобой не только кровью вампира. Он дал тебе немного своей. Однако именно Арсенин в конце нашего опыта и должен был стать твоей погибелью. Он должен был сперва укусить тебя, сделать глоток твоей крови, смешанной с его. Это дало бы ему твоё бессмертие, лишённое неприятных его сторон.

— Почему именно я? — спросил Безруков почти мирно.

— Да потому что у тебя было лучшее, чем у других, расположение звёзд, почти такое же удачное, как у Алекса, — с оттенком досады сказал Карповский. — Думаешь, нам хотелось привлекать к этому кого-то другого? Достаточно было бы взять хотя бы эту дуру Зиночку Лещинскую, за которой он волочился, твою несостоявшуюся невесту…

— Тут я ему даже благодарен, что избавил меня от этой… помолвки, — вынужденно признал Пьер, вспомнив про «большого дурака, маленькую дрянь и обаятельного негодяя».

— Она даже навещала его в тюрьме несколько раз, — сказал Карповский. — Но неважно. Кровь Арсенина, вот что могло стать твоим избавлением от мучений. Если бы он оставил потомков, то, вероятно, и они бы могли, но, как известно, детей у него не было. Откуда?

— Понятно, — упавшим голосом сказал Безруков. — Иди. Прочь, прочь.

— Постой, — сказал Серж. — Попробуй обратиться к его родителям, быть может, они тебя выслушают и помогут. В его жилах текла их кровь, так что… В конце концов, если они оба…

— Прочь, — почти простонал Пьер, у которого, как обычно, в силу эмоциональных переживаний, обострялась жажда крови. — Я не желаю смерти даже тебе.

— Напрасно, — вздохнул Карповский с оттенком сожаления. — Если б ты остался при мне, как знать, мы бы сумели что-то сделать с твоей маленькой неприятной закавыкой. Собственно, я вернулся в Аврорию из Веспуччии именно за этим.

— За тем, чтобы найти меня? — недоверчиво спросил Безруков.

— Я даже не надеялся найти себя, и уж во всяком случае тогда не рыскал бы по Аврории, а ехал бы в Лучезарск, — премерзко хихикнул Серж. — Нееет, я хочу быть посвящённым в общество Астрологов и Алхимиков. Разумеется, в идеале найти кого-то, кто составил бы мне протекцию, дал бы приглашение.

— Тогда тем более в Лучезарске есть кое-кто из преподавателей… — начал Пьер.

— В столице всегда водилась рыбка покрупнее, — мечтательно сказал Карповский и поднялся с камня.

Вовремя. Позади опасно плеснуло.

— Проклятье, — выругался Пьер. — Брысь отсюда, Серж! Да поживее!

— Что это?

— Это русалка, местная русалка. Натуральная щука, — пояснил Безруков, пятясь и прикрывая собой бывшего однокашника.

— Так они же с хвостами, — Карповский всё-таки был дубиной и, очевидно, не стал продолжать обучение на охотника.

Пьер сам отшвырнул его, не глядя, в сторону, и встал на пути выходящей из воды полуобнажённой русалке. Мокрая рубаха облепляла полное женское тело, не оставляя фантазии шансов. Пышная грудь, покатые плечи, крупные бёдра — русалка казалась воплощением грубой мечты о приземлённой и крепко стоящей на ногах женственности, детородной и щедрой на любовь.

Вот только на любовь русалки ловилась рыбка, которой предстояло потом быть затащенной в воду и съеденной голодной стайкой молодых, не столь дебелых русалок.

На Пьера она даже не взглянула: что ей вампир, что она вампиру⁈ Зато на Сержа уставилась зовущим взглядом.

— Глаза закрой, — устало приказал Пьер. — А лучше просто беги.

Но Карповский сидел на каменных плитках, стуча зубами, и не мог отвести взгляд от мокрой, холодной, сероватой в сумерках белой ночи кожи прелестницы. Ему сейчас казалось, что нет ничего прекрасней, чем эти объятия. Целовать холодные очи, обнимать ледяные плечи, не замечая запаха сгнившей плоти, речного ила и сырой рыбы…

Пьер не дал русалке сделать и нескольких шагов.

— В воду, — велел он ей. — Или сдохнешь.

— Тю, — сказала русалка. — Ты ж не тутошний, да? Местные охотники меня прикармливают, я с ними сотрудничаю! Когда осведомителем, а когда и мусорщицей, — тут она подмигнула, — бывает и такое. Этот красавчик в розыске, да уже давненько. К казни его приговорили, я ж знаю. Так что пропусти, будь-мил, мне свою работу сделать надо.

— Брысь, — велел Безруков. — Раз ты на довольствии местного приказа ловцов, так у тебя нет нужды жрать этакую мерзость, как он.

Карповский встал и, тяжело дыша, попытался пройти мимо Пьера к русалке.

— Не мешай, — сказал он сонным голосом.

— Ты слышал? — спросила та. — Отойди, видишь, он сам просит.

Безруков схватил Сержа за руку и сам чуть не отшатнулся. Видимо, падая, Карповский как-то поранился, от него пока слабо, но отчётливо пахнуло кровью.

— Ищи себе другой ужин, — сказал он русалке, с трудом удерживая Сержа от прыжка в холодные объятия полуголой прелестницы. — Иди, пока цела! Ну? Разорву тебя в клочья, и местные охотники мне не указ. Я сбежал от них.

Она демонически захохотала, пригрозила по-фински — что-то про утопление. Затем оскалилась — зубы у русалки и впрямь были как у щуки, мелкие, острые, загнутые внутрь. И убралась, наконец, в мутную, вечно холодную воду реки Руны.

Серж вдруг обмяк в руках Пьера.

— Не знал, что тебя, гипнотизёра, самого так можно загипнотизировать, — проворчал тот, усаживая недруга на парапет набережной.

Серж едва не повалился в реку, а туда ему точно не надо было. Пришлось подхватить и осторожно уложить на спину. Карповский был без сознания. Пьер угрюмо смотрел в его лицо и думал, что ничто не может помешать ему убить этого человека. Вышвырнуть русалкам — даже тела никто вовек не сыщет. Обещал не кусать? Да можно и не кусая бросить…

Но Карповский знал, что говорил. Для Пьера слово «честь» никогда не было пустым звуком. Наощупь найдя рану на голове, под густыми волнистыми волосами, Безруков исцелил недруга, помог ему сесть и заглянул в бессмысленно распахнутые глаза.

— Доведу тебя до более людного места, а дальше живи как знаешь, — буркнул Пьер.

— Вы так милосердны, господин Безруков, — осклабился Серж.

Значит, пришёл в себя.

— Засим позвольте откланяться, — холодно сказал Пьер, оставляя Карповского посреди тротуара возле доходного дома мадам Торобанько.

Серж посещал тут какую-то женщину. Мог сейчас и не ловить извозчика, а пойти к ней.

Но в последний раз Пьер увидел его, обернувшись, именно возле этого дома. После он ничего о судьбе Сержа Карповского не слышал — больше чем за полсотни лет ни разу.

Уйдя прочь, Пьер отправился в ловчий приказ, повинился перед охотниками, попросил написать Натану Ростиславовичу. И отбыл в закрытом дормезе в Лучезарск. Ехали в основном ночами, днём Цыбашев прятал Пьера на постоялых дворах и снова, как раньше, поил своей кровью.

Родители Арсенина Пьера, конечно же, не приняли, даже не ответили на его письмо. Но и без того было понятно: они не помогут, даже если захотят. Род их прервался, и никто не мог помочь. Именно тогда Безруков не без помощи Цыбашева (который, кстати, страшно разозлился из-за самовольства и побега своего подопечного) разузнал и о Зиночке. О том, что она после казни Арсенина выскочила замуж за какого-то иностранца, отбыла в Веспуччию и больше с родителями не общалась.

И тогда же узнал о маленьком Стефане. Но следить за судьбой родителей Зины Лещинской и усыновлённым ими мальчиком Пьеру было совершенно незачем.

Теперь же, в 1890 году, интерес к Стефану у него появился.

Стефан… Анатольевич? Или всё-таки Алексеевич? Нет, нет, что-то не до конца сходится: ему ведь всего шестьдесят, а Дине двадцать три… Или он так рано обзавёлся семьёй, а его дочь и того раньше? Но всё равно, если ему шестьдесят, то, выходит, Зиночка успела… Успела стать любовницей Арсенина ещё до того, как Пьер сделал официальное предложение? И в тот злополучный день была уже беременна? «Вот это очень внезапно, — думал ошеломлённый Безруков шестьдесят лет спустя после того, как узнал, что он „большой дурак“. — Это всё меняет! Это…» В голове с трудом укладывались мысли — всё больше падали, как доски на паровой лесопилке, в не слишком аккуратные штабеля. Безруков бывал на лесопилке, ему не понравилось.

А сейчас он раз за разом мысленно пытался вернуться туда, в прошлое, и воспоминания нравились ему ещё меньше, чем лезвия пил.

И Пьер поручил одному из секретарей узнать об усыновлении этого человека подробнее.

К вечеру ответ был готов. Да, Лещинские в своё время даже заказали заметку в газете — найденной в подшивке большой городской библиотеки Лучезарска. Но ни один приют в городе не обладал информации о маленьком мальчике Стефане Найдёнове.

Похоже это было на то, что Стефан был на самом деле рождён Зиночкой? Что, если её родители скрывали младенца, пока могли, а когда это сделалось невозможным, обставили всё так, будто от тоски по дочери усыновили сиротку?

Пьер думал, что они могли.

Что тосковать о дочери, если осталась другая, Аделаида? Но уж если настолько были опечалены, отчего не взяли воспитывать ещё одну девочку?

Одни вопросы. Жаль, что и Аделаиды уже не было на свете, и дети её куда-то разъехались. Некому было пролить свет на тайну рождения Стефана, разве что… Спросить у самого Стефана.