Глава 3 · Пьер Безруков, 1830 год

— Следовательно, создавать таких противоестественных тварей незаконно, — закончил свою речь Вдовин. — Записали? Не-за-кон-но!

— Простите, можно вопрос? — поднял руку Арсенин.

Пьер поморщился. Голос однокурсника вдруг прозвучал так неприятно для ушей!

— Не далее, как вчера Натан Ростиславович на занятии по монстрологии рассказывал об опытах по созданию вампиров, но не говорил, что это незаконно, — продолжил Алекс.

— Разумеется, это незаконно. Трансфигурация живых созданий с целью сотворения условно-разумных и разумных существ строго запрещена алхимической доктриной, — Вдовин пожал узкими плечами. — Это настолько очевидно, что Цыбашев даже не подумал упомянуть. Зато теперь говорю я. Вы охотники на подобных существ, и хотя в ваших телах достаточно магии, чтобы совершить трансформацию любого порядка, я всячески предостерегаю вас от сотворения любых живых существ. Вообще любых, не только условно-разумных и разумных.

— То есть? Ведь химер создавать вполне законно, и они могут служить на пользу охотникам, — сказал Серж Карповский.

— Химер, которые не обладают свободой воли, химер, не владеющих человеческой речью, — сказал Вдовин. — Но никак не разумных.

— А если крепостного какого? У маменьки в хозяйстве был один убогий — его и разумным трудно назвать, и немтырь совсем, — лениво спросил барчук Даниил Чеглоков. — А уж о свободе воли там и говорить смешно.

Преподаватель побледнел и вытянулся. Стало видно, как на его высоком лбу проступила жилка.

— Вы, господин Чеглоков, подумали бы сначала, прежде чем ляпать, — сказал он. — Крестьянин, хоть и неграмотный человек и даже, быть может, не в своём уме — он всё-таки живая душа. И по сути своей отличается от вас только тем фактом, что родился не от ваших родителей, а от более несчастных и обделённых. Ваша маменька столь милосердна, что содержит этого человека, а вы… Вы думаете, что вправе распоряжаться его телом и душой при занятиях трансфигурацией? Вот! Вот об этом я и толкую, господа студенты! Запомните: это незаконно даже в том случае, если вы считаете, что жизнь человека всецело принадлежит вам.

Арсенин переглянулся с Карповским. Заметивший это Пьер слегка нахмурился: почему, что? Неужели тоже решили какой-нибудь опыт провернуть? С них станется, с душегубов. За Безруковым после смерти отца не осталось ни имения, ни крепостных — ничего, кроме особняка. Разве что старенький лакей перешёл к дядюшке в людскую, помощником по дому. И сейчас Пьер почему-то был такому обстоятельству весьма рад.

Но тут ещё пришло на ум кое-что из вчерашнего дня, про то, что Цыбашев сказал. Что вампиров пытались делать искусственно. И тоже незаконно. А их из кого пытались сотворить? Вампиры нередко оказывались как раз-таки весьма образованными и грамотными, этакая голубая кровь и слоновая кость… Во время войны понятно было, как они могли появиться даже искусственно, а вот сейчас, в современном Пьеру мире?

Тоже ведь противозаконно, но кто-то этим занимается.

Пьер порадовался, что не пошёл на иную специальность, решил стать охотником, а не учёным. Иначе пришлось бы каждый божий день размышлять над какой-нибудь этической задачей, а хотелось действовать, биться, продвигаться вперёд не опасаясь крючкотворства и бюрократии.

Какая у охотников на нечисть там бюрократия? Да почитай, что никакой. Иди и делай. Лови, избавляй город от страшных тварей. Там разберёшься, когда уложишь или хотя бы обезвредишь: от природы оно такое или сотворённое в приступе безумия каким-нибудь магом.

И магию охотники используют простую да понятную! Магия как инструмент или оружие: поддержать, связать, обездвижить, лишить жизни… Ну, или её подобия.

Вот бы встретиться с вампиром в бою и узнать, что почём! Понять, чего ты стоишь в схватке, насколько ты стал быстрым и ловким благодаря тренировкам, умным и сообразительным — благодаря вот таким лекциям!

А крючкотворства не надо…

— Господин Безруков, надеюсь, вы задумались, а не спите с открытыми глазами, — кашлянув, сказал Вдовин. — Скажите, химеры какого класса могут быть подспорьем для охотника?

— По мне — никакого, — ответил Пьер искренне. — Уж лучше тогда собаку хорошо обученную взять. Хотя случись что с такой собакой — жалко будет.

— А как по мне, хорошо бы взять нетопыря да кошку с собакой, или можно какую-нибудь гусыню — и сделать тварь летучую, цепкую, кусачую, выносливую и плавучую. Но главное чтоб нюхастую, — предложил кто-то из студентов.

— Негоже таким увлекаться, — сказал Безруков. — Не стоит пачкаться. Если есть цель — нечистых тварей бить, то зачем самому их создавать?

— Ну да, ты-то чистая тварь, — пробормотал Арсенин якобы себе под нос, про себя — но на самом деле так, чтобы слышали все.

На дуэль ранним субботним утром Пьер ехал, как на казнь. Экипаж мягко покачивался, но это не успокаивало. Секунданты, однокурсник и двоюродный брат, помалкивали. Они вчера вечером долго отговаривали Безрукова, не понимая, для чего рисковать из-за какой-то, как высказался кузен, «недалёкой самочки». Но ведь дело-то было отнюдь не в Зинаиде! Честь Пьера была задета, самолюбие ранено так, что больно дышать. Любое напоминание бередило эту рану. Как можно было позволить Арсенину праздновать победу?

Между тем, спроси его кто-нибудь, чем именно он так задет — Пьер вряд ли ответил бы. Возможно, самим существованием на свете обаятельных негодяев и маленьких дряней, или как там выразился Алекс.

А вот и место дуэли, за бывшим Арсенальным приказом, как раз там, где заканчивался глухой кирпичный забор и неприметная калитка выходила на смотровую площадку. Отсюда открывался отличный вид и на широкую реку Ольжу, сейчас такую тёмную, в серомраморном наряде. Памятная стела на том берегу — как воздетый к небу меч. Облака — как меха, которым никак не согреть озябший от мартовского ветра город.

Алексей Арсенин, Серж Карповский и ещё один секундант, имя которого Пьер запамятовал, уже ожидали у каменного парапета.

— Наконец-то, — процедил Арсенин, — я уж думал, ты труса празднуешь. К барьеру, неудачник!

— И всё-таки я бы предпочёл, если бы дуэль была магической, — мечтательно сказал кузен, Дмитрий Безруков.

Пьер одёрнул двоюродного брата: не время оспаривать условия, всё это следовало обсудить ранее.

— Менять оружие? Нетушки, — насмешливо сказал Алекс. — К тому же всем известно, что Безруков — говорящая фамилия. Стрелок из него аховый!

Сложно было не вестись на его оскорбления, и Пьер вёлся. Внутри всё так и пылало: от обиды, от унижения, от оскорблённого достоинства. Тем более, что в прошлый раз он, конечно же, плохо показал себя на стрельбище вовсе не из-за неумения стрелять. А сейчас уж он Арсенину покажет!

Они разошлись, повернулись лицом друг к другу и выстрелили почти одновременно. Пьер точно видел, что попал, он видел, как белая рубашка заалела на теле недруга, но в глазах стремительно темнело. Отчего-то стало тяжёлым тело, голова так и вовсе как пушечное ядро сделалась, такой большой, увесистой, неповоротливой. Безруков не ощущал боли — только тяжесть. Она придавила его к земле, и тут же он услышал:

— Давай сюда колбу, Карповский. Ну же, быстрее!

— Господа, в чём дело? — голос Дмитрия зазвенел от волнения.

— Разберись с ними, Головинцев, — буркнул Арсенин.

Затем звуки сделались неясными, слова неразборчивыми, а потом и вовсе на какое-то время пропали. Вместе с тяжестью. Необыкновенная лёгкость появилась во всём теле, и Пьер обрадовался: спасение, близко спасение! Ему даже на мгновение показалось, будто он видит далёкий свет. Однако эти прелестные ощущения были грубо оборваны ледяным голосом во тьме:

— Отныне ты будешь жить во тьме, пить человеческую кровь и служить роду Арсениных! Встань и иди.

Это напоминало окончание какого-то нелепого ритуала.

Что за глупости? Пьер уже хотел сказать это вслух — глупости и вообще чепуха, как он может встать, если его ранили? Но вдруг встал, и открыл глаза, и закричал, схватившись за лицо. Его жгло, будто огнём. И не только лицо, но и руки, да и всё тело чувствовало себя как на раскалённой сковородке!

— Об этом мы не подумали, — озабоченно сказал Серж, накидывая на Пьера плащ, покрывший его с головой.

— Подумаешь, — небрежно сказал Арсенин. — Затолкай его в карету.

Пьер не мог даже оглядеться, суконный плащ закрывал лицо. Но усилием воли взял себя в руки и спросил:

— Что с моими людьми?

— Да в порядке твои люди, — Арсенин, похоже, и не думал теряться или о чём-либо переживать. — Придут в себя.

— Ты подлец, — бессильно сказал Пьер. — Что ты сделал?

— А ты не догадался? Я по дороге объясню, — сказал Алекс.

В карете он, судя по звукам, опустил занавески на окнах и спросил:

— Ну как? Можешь выглянуть?