Глава 22 · Дина Зорина. Как укусить вампира?

— В этом нет никакой логики, — сердясь, промолвила она, отшвыривая исписанные листы бумаги на стол. — Вы понимаете, Мор Адрианович? Если этот Арсенин хотел бессмертия, то почему он пошёл таким окольным путём и, главное, для чего предусмотрел возможность смерти? Да ещё, опять же, зачем было всё делать так сложно?

— Мне кажется, что он просто где-то ошибся. Его опыт не удался, вот и всё, — спокойно сказал Карабашев. — Наставник Пьера Натан Ростиславович тоже так считал. Называл Арсенина бездарем и тупицей. И ещё много как — но это уже не для ваших нежных ушей.

Он пришёл вместе с Командором и как-то ухитрился уболтать главного инквизитора города, чтобы тот позволил Дине Зориной сунуть нос в бумаги.

Хотя что тут убалтывать? Тугаринов назначил девушку магдетективом. Она имела право расследовать. Только за ней поглядывали, чтобы она невзначай не сокрыла какие-нибудь улики против деда: как-никак родная кровь. Пусть она и стреляла в Стефана не далее, как этой ночью…

— Вы говорите о моем прадеде, — напомнила Дина холодно. — Постойте-ка. Точно! Теперь, когда выяснилось, что мой настоящий отец — Алексей Арсенин, не пора ли поискать записи в доме, где он тогда жил?

— Помилуйте, Дина Владимировна, Стефан — единственный его известный наследник, — сказал Карабашев. — Ведь Алексея казнили совсем молодым, он не успел жениться и обзавестись детьми, да и дом уже давно перестал существовать. Студенческие записи Арсенина пропали ещё в тридцатом году — Натан Ростиславович и Пьер неоднократно говорили о том, что в доме Арсениных проводились обыски, которые ничего не дали.

— А в университете? — спросила Дина. — Ах, как жаль, что Карповский убит — мы могли бы допытаться до него, узнать, могли ли они спрятать что-то в стенах университета.

— Тоже нет. Есть лишь дом Лещинских на Гуляевской улице да вот этот особняк, — покачал головой Карабашев.

— Значит, самое время наведаться туда, — оживилась Дина.

Пётр Николаевич появился в дверях кабинета неожиданно. Теперь он выглядел гораздо свежее — насытился кровью, переоделся, раны его затянулись, а кожа восстановилась. Дина поспешила задёрнуть в кабинете тяжёлые драпированные занавески, чтобы как можно меньше света попадало сюда, но Безруков всё равно был тут не в своей тарелке.

— Зачем вы вышли из подвала, — упрекнула его Зорина.

— Затем, что я буду гораздо полезнее в поисках. Сейчас надо обыскать ещё и лабораторию, — сказал он.

— Там уже и так не протолкнуться, — усмехнулся Карабашев. — Вот тебе записи Карповского, они достаточно современные: тут явно готовилось обращение кого-то по изысканиям Арсенина. Вот займись, изучи — вдруг мы с Диной Владимировной что-то проглядели! А мы с нею съездим навестим дом Лещинских на Гуляевской.

Пётр Николаевич как-то сник, погрустнел. Но бумаги забрал. Спросил:

— Дина, а вы проводите меня до подвала?

— Устали прятаться от света божьего? — спросила она, беря Безрукова под руку.

— Признаться, да — немного устал, — кивнул он. — Но тот свет, что дарите вы, даже приятен.

— То-то вурдалаки все разбежались, а Мор Адрианович едва не испарился, — лукаво сказала Дина.

На лестнице в подвал им навстречу попались два мага. При виде Зориной они шарахнулись и обошли её по стенке. Она обернулась и с досадой спросила:

— Я что, так на нежить похожа?

— Да скорее на ходячее проклятие, — выпалил один из магов. — Говорят, с кем не свяжетесь — того враз убьют или ранят.

— Ах, это… Да, уж такая у меня теперь репутация, — сказала Дина, которой это всё порядком надоело. — А знаете, с кем ещё хуже бывает? С теми, кто распускает досужие сплетни! Вы же видите: вот мой напарник, господин Безруков, и он вполне жив и здоров.

— Жив, здоров и вампир, — сказал второй маг. — Его ещё попробуй убей.

— Меня тоже, — мрачно сказала Дина.

Безруков уже опередил её, спустился в спасительный подвал. На этот раз тут не горело ни одной лампы и было совсем темно. И два рубиновых глаза слабо сверкали в этой темноте, да ещё слегка подзарядившаяся полицейская бляха светилась не ярче лесной гнилушки.

— Вы хотели что-то сказать наедине? — спросила у вампира девушка.

— Да. Я не задержу надолго. Только скажу, чтобы не было недосказанности. Если выбора действительно нет, я бы хотел, чтобы вы хоть иногда навещали меня в инквизиторском приказе.

— Сначала давайте убедимся, что выхода нет, — сказала Дина.

— Вы упрямы. Но я искал шестьдесят лет. И я вспоминал всё, что был способен и неспособен вспомнить.

— Вы были в доме Лещинских?

— Нет.

— Я тоже, — призналась Дина, — дедушка не общался с роднёй из их семьи, а там ведь, кажется, ещё может быть жива его дальняя родственница Аделаида. Видимо, она приходится деду тёткой, если уж выяснилось, что его мать — это Зинаида Лещинская.

— Как странно, что вы перебираете эти имена, — сказал Пьер, чуть хмурясь. — Что ж, если есть надежда — не будем разбрасываться даже самым ничтожным шансом. Будем бороться до последнего!

— Бороться, — улыбнулась девушка. — Это всегда лучше, чем бездействовать, загнав себя в угол.

— Иногда и угол не помеха, и борьба может быть не перестрелкой или мордобитием, а чем-то более мирным, — ответил на это Безруков. — Я велю подать сюда лампу и сяду за те бумаги, что нашлись, а вы идите с Мором Адриановичем. Идите же!

— Вы держите меня за руку, Пётр Николаевич, — сказала Дина, не двигаясь с места, и даже когда он отпустил, не шелохнулась.

— Дина…

— Вы помните, на каком месте наш разговор прервали несколько часов назад? — набравшись смелости, спросила она.

Он помнил.

И поскольку то были не слова, он поцеловал — с такой нежностью, словно боялся смять лепестки цветущих яблонь. Дина ожидала, что от Пьера будет пахнуть чем-то страшным, тленом или кровью, но ничего такого, разве что слабый запах мяты, как от зубного порошка. И он был совершенно точно живой на ощупь, даже тёплый, его губы были мягкими и ласкали, и прижимались к губам Дины. Как хорошо.

— Да, — сказала она, оторвавшись от Пьера. — Нам есть за что бороться.

— За вас я готов бороться хоть с целым миром, — признался он.

Имея при себе вместо визитной карточки ордер от Тугаринова, Дина тем не менее робела. Они с Карабашевым собирались посетить чужой дом без предупреждения, в неурочный час. А если этих Лещинских не окажется дома?

Но мажордом пригласил войти, а потом вниз по лестнице павой спустилась величественная седая дама. Ей было, наверное, лет девяносто. Или около того. Но до чего же она тонно держалась, как была одета, как будто королева, ушедшая на покой.

— Аделаида Анатольевна, — представил мажордом. — К сожалению, из хозяев больше никого нет-с, все разъехались.

— Аделаида Анатольевна, как я счастлив видеть вас, — проворковал Карабашев, припадая к белоснежной морщинистой руке дамы. — Вы помните меня? Я сын вашего преданного поклонника Адриана Дамоновича, ныне — магистр тёмной магии от Российской академии магических наук. Преподаю в Аврории и Лучезарске.

— Не припоминаю, — сказала Аделаида чуть небрежно. — Но если вы преподаватель, то как вы связаны с полицией? Семён сказал, что вы вроде бы что-то расследуете.

— Расследует, собственно, моя спутница. Дина Владимировна Зорина –следователь из магического приказа, — Карабашев церемонно поклонился и аккуратно выдвинул вперёд Дину.

— Ну здравствуйте… Дина Владимировна. Постойте-ка. Зорина, — Аделаида произнесла фамилию очень осторожно и как будто холодно. — Не вы ли, случайно, дочь Ларисы Найдёновой-Лещинской?

— Рада приветствовать, — кротко сказала Дина. — Мама до замужества предпочитала зваться просто Найдёновой.

— И правильно. Прошу в гостиную, — Аделаида кивнула Карабашеву и Дине, — Семён, вели принести нам чаю.

Лакей поклонился и как по волшебству пропал. Дина и Карабашев последовали за хозяйкой в гостиную, устроились в удобных креслах. Девушку тут же потянуло в сон. Всё-таки ночь выдалась непростая, часть её прошла в госпитале. Не забыть бы ещё Одинцова навестить… Дина зевнула в кулачок и спросила:

— Аделаида Анатольевна, что вы знаете о Стефане Найдёнове-Лещинском? — она нарочно не назвала отчество.

— Степан, — слегка скривила губы Аделаида. — Маман всегда настаивала, что он мой брат. Папа предпочитал помалкивать.

— Это не так? — спросила Дина. — Он не ваш брат?

— Мне кажется, вы и сами знаете, Дина Владимировна.

— Я хочу услышать это от вас.

— Удивительно. Я полагала, что женщины-маги, хоть и служат в магическом приказе, но ведут себя более женственно. А вы даже смотрите так, словно целитесь, — дама повела плечами и усмехнулась. — Что ж, а я отвечу так, как никогда никому не отвечала: да, Степан — не приёмный сын моих родителей. Моя сестра прижила его от преступника, а потом бросила, уехав на другой край света. Вы хотели услышать это?

— Поэтому вы после смерти ваших родителей вы не желали поддерживать с Найдёновым связь? — спросила Дина. — Из-за того, что Зинаида Анатольевна родила вне брака?

— Помилуй Бог, Диночка, — я буду звать вас так, хорошо? Это почти по-родственному, — произнесла Аделаида, но её голосу недоставало тепла.

— Я здесь не как родственник. Я следователь, — сказала Дина, чуть сдвинув брови.

Аделаида не вызывала в ней душевного отклика, но дело было не в этом. Зорина ещё не приняла решение: относиться к этой женщине как к двоюродной прабабушке или же просто как к свидетелю давнишних событий. А может, и укрывателю ценных записей.

— Хорошо, Дина Владимировна. Я не хотела иметь ничего общего со Степаном не из-за его происхождения и даже не потому что его мать бросила нас. Пятьдесят лет назад моих родителей не стало. Степану было около десяти лет, у меня уже было два своих ребёнка, пришлось взять его на попечение. Мы с мужем, разумеется, не бедствовали, да и мальчик вёл себя примерно, но всё-таки это была чужая кровь. Чем старше становился Стёпа, тем понятнее было, кто его отец. Человек, совершивший магическое преступление, отступник веры, казнённый за непозволительные опыты над людьми. В двенадцать лет мы зарегистрировали его как потенциально способного мага, хотя в нашей семье до того момента магов не было — и пришлось много раз объяснить, что ребёнок приёмный. Когда проблески магии в нём стали сильнее, мы наняли ему гувернёра с неясным происхождением, но зарегистрированного, как мага.

— Отчего же происхождение-то не проверили? Мало ли какой колдун-самоучка явился на порог, — с непередаваемой иронией вопросил Карабашев, крутя в крупных руках маленькую, тонкого фарфора чашку. — Слышал, даже среди крепостных иногда встречались… самородки!

— В том вина распутных помещиков, среди простолюдинов просто не могут появиться маги, тем более сами собой, — Аделаида сделала неопределённый жест тонкими, чуть узловатыми пальцами. — Скорее всего, у того гувернёра происхождение было, как и у Стёпы — сомнительное, но не низкое. Даже хорошо, что они сошлись, было меж ними какое-то понимание и даже дружба. Но потом мальчик стал взрослеть и проявлять самые опасные, самые плохие черты…

— Как звали того молодого человека? — спросила Дина.

— С чего вы взяли, что был он молод? Ему было больше тридцати, — качнула величественной головой с аккуратной причёской Аделаида Анатольевна. — Звали его Сергей Гаврилович, а фамилия вряд ли настоящая: Карповский. В Лучезарске нет никаких Карповских. Он был видный мужчина, с хорошими манерами, да и магии ребёнка учил вдумчиво. Прочие науки тоже преподавал, мы с мужем нарадоваться не могли: Стёпа охотно изучал с ним и математику, и химию, и даже астрономию. Муж купил ему подзорную трубу, такую большую, на звёзды смотреть.

— Телескоп, — подсказал Карабашев.

— Да. Мы установили её на крыше, Сергей Гаврилович и Стёпа даже меня звали полюбоваться небесными светилами через трубу. В общем, у них всё было хорошо, однако чем дальше, тем своевольней становился этот мальчишка. И когда пришло время, поступил в университет, а там стал требовать, чтобы мы его отселили. Что ж… от родителей остался ещё один дом, в Торопцево, они перед смертью как раз отписали ему это имение, так что он уехал туда, и знаете, что? Стёпа стал самостоятельным очень быстро, но его гувернёр поселился с ним. Даже слухи нехорошие пошли — ну, вы знаете…

Дина понятия не имела, что ей надобно знать, но на всякий случай кивнула.

— И вот с тех пор он сам перестал с нами общаться. Постепенно мы разошлись полностью. Вот ещё на свадьбе с его этой… Есфирью Михайловной…

— Разве её звали не Стелла? — спросил Мор Адрианович, внимательно слушавший.

— Крестили её как Есфирь, — подсказала Дина.

— Какая уж там Стелла, — ворчливо сказала Аделаида. — Вы бы её видели! Тоже мне — «во лбу звезда горит», а сама даже на свадьбе с другим мужчиной переглядывалась. Степан её выбрал, потому что звёзды ему указали, а я ещё тогда подумала: намучается. Девочка была совсем, и за Степана выходить не хотела. Вот с той свадьбы я если и видела Степана, то лишь мельком. Впоследствии он даже здороваться при встрече перестал, вот такой благодарный племянник. В самом деле, приёмный ребёнок и то был бы более признателен своей семье, чем этот… Получил от Лещинских всё: фамилию, воспитание, образование, дом. И даже не здоровался! Не говоря уж о том, чтобы пригласить на рождение ребёнка! Вот с тех пор не виделись: то есть уже сорок лет. Вы только подумайте: сорок лет. Для вашей матушки, с коей не имею честь быть даже знакомой, это вся жизнь.

Да, пожалуй, так и есть. Дина ни разу не слышала от матери имя Аделаиды, да и фамилию ни она, ни дед предпочли забыть.

— Вы жили в этом доме все эти годы? — сменила тему Дина. — Можете показать комнату Зинаиды Анатольевны?

— Да пожалуйста. Тем более, что это потом была и комната Степана, — Аделаида Анатольевна поднялась с кресла, еле заметно покачнувшись, и Дина поспешила подать ей руку для опоры.

Но дама эту помощь не приняла, только кивнула.

— Вы, Дина Владимировна, совсем непохожи на Стёпу. Как и ваша маменька, я полагаю.

— Вы намекаете…

— Я не имею привычки намекать. Не люблю экивоки, — усмехнулась Аделаида. — В чертах Алексея Арсенина и Стефана была этакая… острость, углы, словно природа решила в кои-то веки взять в руки линейку и отмерить всё по ней. Есфирь — то есть Стелла — была другой, пожалуй, простоватой. Мягкой, округлой, со светло-рыжими волосами. Она была рассыпчатой, как булочка. В вас нет ни того, ни другого. И нет яркости Лещинских! О, в молодости мы с сестрой были эффектны. А вы скорее эллинская статуя: застывшая в мраморе нежность, но без чеканных форм. Резкие углы или излишняя расплывчатость — это не про вашу внешность. Другая кровь!

— Пожалуйста, достаточно обо мне. Нам надо осмотреть комнату Зинаиды. Там проводились какие-нибудь работы?

— А вы полагаете, за шестьдесят лет никто не тронул эти стены? Меняли дранку, меняли обои, — стала перечислять дама, — мы дважды выезжали на дачу, чтобы здесь всё переделали. Но знаете, Стёпину спальню не переделывали. Только обновили. В этом доме его комнату считают… проклятой. Там звенит в ушах и кажется, что по углам шевелятся тени.

— Думаю, с этим разобраться не представляет особого труда, — Дина, сопровождаемая Аделаидой, вошла в угловую комнату с двумя большими окнами.

За ними уже совсем стемнело. День прошёл, оставив после себя множество впечатлений и нечеловеческую усталость.

— О, — сказал Мор Адрианович, вошедший за Диной следом. — Я чувствую запах магии. Погодите-ка, вон там…

Изразцовая печь, маленькая вьюшка, украшенная металлической розеткой… Карабашев сковырнул пару плиток под вьюшкой и достал сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вот вам и семейные тайны, Дина Владимировна, — довольно сказал Мор Адрианович, пробегая взглядом по бумаге. — Письмо Арсенина Зине. Не знаю уж, что это вам даст. Он просто прощается с женщиной и говорит…

— О том, что плоды его трудов пропадут, когда его кровь перестанет течь в жилах, — сунувшись через плечо мага, сказала Дина.

— Полагаю, со смертью Стефана, — ухмыльнулся Карабашев. — Если мы правильно поняли Аделаиду Анатольевну.

— Будьте покойны, я сказала то, в чём уверена, — отчеканила Аделаида.

(Пьер Безруков, 1890 год)

Он устало потёр глаза. Посмотрел на часы: десять вечера. Уже темно, можно выйти из подвала и хоть немного размяться. В голове плескались мутные воды воспоминаний: Пьер, погрузившись в дневники Стефана и записи Карповского, не нашёл особо ценной и новой информации. Зато эти строки пробудили память. Снова и снова Безруков возвращался к пережитым острым моментам прошлого: как он очнулся, убитый и обращённый в вампира, как пришёл к Цыбашеву, как они посетили Арсенина в тюрьме Аврории, как Пьер повстречал Карповского, как его многажды испытывали на прочность… и как умер добрейший наставник Натан Ростиславович.

У дверей дежурил второй секретарь, Панков.

— Устал? — спросил Пьер. — Можешь пока быть свободен. Иди домой, отдохни.

Он поднялся в дом, где всё было перерыто обысками и сидели на диване в гостиной два жандарма. Услышал, как подъехала пролётка, а затем Дина и Карабашев уже желали ему доброго вечера.

— Пьер, — сказала Дина. — Вы можете понять по запаху или вкусу крови — родственники люди или нет?

— А что такое? — встревожился Безруков.

— Можешь? — с нажимом спросил Мор Адрианович.

— Могу.

— Тогда идём. Сейчас мы заедем к Зориным за Ларисой Стефановной, потом в госпиталь. Ну и напутали за шестьдесят каких-то лет — не разберёшь теперь, коснуться даже страшно. Уж лучше быть таким, как я — глотая тьму, не ведая сомнений, не возвращаясь в день вчерашний…

— Да вы почти стихами заговорили, Мор Адрианович, — вымученно улыбнулась Дина.

— Уж будто. Никогда не был склонен писать вирши, а теперь уже поздно начинать. Да и тьма делится со мною уже не так охотно, сколько ни поставляй я ей жизней, она мою уже не так надолго продлевает, как раньше.

— О чём это вы? — спросила Дина.

Карабашев не ответил, только отвернулся к окну.

Пьер посмотрел на неё — девушка сонно хлопала глазами и готова была вот-вот упасть и уснуть.

— Быть может, стоит отложить… — начал он. — Дина слишком устала.

— Нет, друг мой, откладывать уже некуда. Сколько лет прошло — и новой зари я тебе предсказать не могу, — сказал Карабашев. — Или теперь, или никогда. Усталость можно перебороть — отдохнёте после. Сейчас надо ехать. Стефан-то наш Анатолич ещё с утра был слаб и плох, неизвестно, переживёт ли ночь. А если и переживёт, сами знаете, что его ждёт казнь.

— Но мама уже, должно быть, легла спать, — неуверенно сказала Дина.

— Разбудим, невелика потеря. Да и для тебя, друг мой Пьер, ночь лучшее время, чтобы перемещаться. Поехали.

— Поехали, — Пьер подал руку Дине, и она на неё устало оперлась.

В пролётке она и вовсе спала до самого дома своих родителей. Пьер всю дорогу держал её за руку, что, учитывая отсутствие на них обоих перчаток, было довольно интимным жестом. Карабашев тоже подрёмывал, но скорее всего — чтобы не давать ответов на вопросы. Поначалу Безруков их задавал, но вскоре стало ясно, что Мор Адрианович отвечать пока не собирается.

Лариса Стефановна оказалась женщиной миловидной, решительной и лёгкой на подъём. Вопреки предположениям Дины, ни она, ни господин Зорин ещё не собирались ложиться спать. Они уже были извещены о ранении Стефана Анатольевича, но подробностей не знали.

Дина клевала носом, поэтому обо всём рассказали Пьер и Мор Адрианович.

— Запрещённые опыты? С целью заговора? Я всегда знала, что наступит возмездие, но не думала, что отец дойдёт до такого, — сказала Лариса Стефановна. — С трудом укладывается в голове. Думала, он тихий семейный тиран и маг-теоретик, а оказалось… Но как же вы?..

— Он со мной, — сонно сказала Дина. — Мне его надо будет укусить, чтобы всё получилось так, как надо.

— Укусить? — спросил Зорин. — Это теперь такая мода, вместо помолвки?

— Для начала никого кусать не понадобится, а о помолвке ещё и речи нет, — нетерпеливо сказал Карабашев. — Попрошу одеваться, поедем в госпиталь и всё выясним.

В служебной пролётке стало тесновато. Владимир Зорин попросил возницу уступить ему место, и две тонконогие лошадки помчались к госпиталю.

— Мама не могла изменить своему мужу, хоть она и не любила его, — сказала Лариса Стефановна, сидя возле Карабашева и нервно перебирая пальцами кружево на носовом платке. — На Аделаиду Анатольевну я еще пожалуюсь в суд за клевету.

— Простите, что принесли такие вести, — невозмутимо сказал Карабашев. — Только позвольте поинтересоваться: вы какой магии обучались и где своё отслужили?

— У меня как такового дара нет, могу разве что зажечь свет или найти потерянную вещь, — растерялась Лариса. — Училась я посредственно, а служить мне не пришлось. Видите ли, я почти ребёнком вышла по настоянию отца замуж, родила дочь, а потом числилась в запасе. Вот и весь мой магический послужной список! Учителя не прочили мне блестящей карьеры, но…

— Но? — спросил Пьер.

— Если бы мне было дано, если бы позволили развиваться и расти моему дару, я бы служила в розыске или инквизиции.

— Мам, — сказала Дина обиженно. — И ты всё это время молчала? И была против, чтобы я пошла на службу? Я столько времени мыкалась без вашего с отцом благословения, а вы…

— Дедушка предрёк, что служба испортит тебя, сломает тебе судьбу и жизнь, — сказала Лариса. — Как он всегда говорил — звёзды не лгут.

— Звёзды не лгут, а Стелла солгала, — сказала Дина.

Она, похоже, перехотела спать, взбодрилась. И вот вспомнила слова деда.

— Вы знаете, что магический дар в большинстве случаев наследуется? Стефан Анато… Алексеевич унаследовал дар алхимика от Арсенина. А Дина Владимировна — ваш, Лариса Стефановна, — сказал Пьер. — Сейчас мы узнаем всё точно. Но я уже предвижу, что именно мы узнаем.

Стефан Алексеевич Найдёнов-Лещинский лежал без памяти, и было видно, что он медленно уходит. Дина отвернулась, увидев его раны.

— Я не должна была стрелять в родного деда, — сказала она, пряча лицо на груди Пьера.

Он обнял хрупкие плечи девушки и посмотрел в лицо Ларисе Стефановне — даже ещё сам не зная, чего у неё ища. Подсказки для себя? Поддержки для Дины?

— Тебе пришлось нелегко, — сказала Лариса дочери. — Уверена, ты сделала единственно верный выбор.

— Я сделала, — горько ответила Дина.

— Дайте-ка я взгляну, — сказал Пьер, подходя ближе к койке.

— Не вздумай исцелять этого подлеца, — тут же возмутился Карабашев, даже не думая извиняться за ругательное слово перед женщинами. — Просто возьми у него толику крови и отведай её на вкус.

— Я не могу, — отрывисто сказал Безруков, замирая над телом старика со шприцем в руке. — Не могу нанести ему ни малейшего вреда — даже иглой проткнуть не могу.

— А мне? — сунулась к нему Дина, закатывая рукав блузки выше локтя.

Только тут Пьер понял разницу: ей он не мог нанести вред по совсем другой причине. Ему не хотелось. Лариса Стефановна смотрела спокойно и с интересом.

— Для чистоты эксперимента предлагаю всё же сцедить три пробирки крови, — сказала она. — Хотя, как по мне, и так всё ясно.

Карабашев отобрал у Пьера шприц. Доктор Григорий Домнин, уже знакомый Пьеру, принёс чистые иглы, пробирки. В них набрали немного крови, и Безруков прошёл новое испытание. Он терпеть не мог пить кровь прилюдно, считая этот процесс чем-то слишком сокровенным, не публичным.

Но если уж бороться — то до конца. И капля крови Стефана первой попала на язык. Затем он сравнил её с кровью Ларисы. Это был совершенно другой вкус. Абсолютно другая жизнь. Звёзды не лгут — так и кровь не лжёт.

— Даже нет нужды пробовать кровь Дины Владимировны, — сказал Пьер. — Лариса Стефановна — не дочь Найдёнова-Лещинского. И вы, Дина — не его внучка.

— Кругом… ложь, — прошептал старик в полубеспамятстве. — Женщины — худшие существа на свете. Лживые, скользкие пиявки…

— Так что же получается? — спросила Дина. — Мне не надо вас кусать, пить вашу кровь и делиться своей?

— А вы будто бы разочарованы? — спросил Безруков.

Она слегка выпятила челюсть, отчего стала похожа на упрямую маленькую девочку.

— Как бы то ни было, а я хочу, чтобы вы были, — сказала Дина сердито. — Вы же и сами не хотите умирать. К тому же — что случится, если дедушка не умрёт? Будете мучиться дальше и мучить меня?

— Чем дольше… вы мучаетесь, — прошептал старик, — тем… мне лучше. Вы зассс…служили…

Пьер взял Стефана за безвольную левую руку — правая, израненная и перевязанная, покоилась вдоль тела. Не хотелось исцелять негодяя, но что поделать?

— Теперь вам лучше и вы можете говорить. Так скажите нам своё слово, Стефан.

Старик открыл глаза — из-за бинтов на лице видны были только они да кривой от отвращения рот.

— Почему я ещё не умер?

— Не переживайте, у вас ещё всё впереди, — жизнерадостно ответил Карабашев. — И если не умрёте сейчас, то отправитесь в суд и на каторгу, где долго не протянете.

— Я умру. Не хочу видеть, как вы празднуете победу. Скажу только: вы крупно просчитались, — хрипло сказал Стефан. — Если перерождения его императорского… не прервутся… будет только хуже. Вы знаете, что может быть хуже? А я расскажу. Вся шваль, которую он стал вытаскивать из князи в грязи, все эти тёмные мужики, самозваные лекари, шарлатаны, деревенские знахарки, нищие юродивые — соберутся в кубло. Пойдёт волна — прокатится по всей России… И будет поздно. Кончится всё. И магия, и дворянство… И ничего уже не будет на свете: один только хаос, где над всем водрузится золотое знамя. Они… назовут это «Светлый Союз». Но на самом деле это будет крышка гроба над всем магическим содружеством… Это будет конец.

— Это будет утро нового мира, — спокойно сказал Карабашев. — Впрочем, мы отсрочили это утро ещё лет на десять-двенадцать, а то и больше. Как и в прошлый раз, уважаемый Стефан Анатольевич.

— А что толку? — сипло рассмеялся Стефан. — Это «новое утро» сожжёт всех вас, как солнечный свет — вампиров.

— Может, так оно и правильней, — философски ответил Карабашев.

— Чего вы теперь хотите от меня? Почему не даёте спокойно умереть?

— Вы непременно умрёте, — сказал Пьер, — но мне надо знать то, о чём не сказано в ваших записях. Вы с Карповским ведь так и не сотворили нового вампира, подобного мне?

Стефан долго и надсадно кашлял, а потом с видимым затруднением сказал:

— У нас ничего не вышло. Карповский, правда, предложил — поймать вас и взять вашей крови. Мы много говорили о том, как это сделать и как вы умрёте.

— Но он не говорил, что вы и я, мы можем обменяться судьбами? Значит, он соврал, — сказал Пьер. — Он соврал мне!

— Что в этом удивительного? — огрызнулся Стефан. — Хотя, может, и не врал. Быть может, это была его гипотеза. Дайте сюда вашу руку.

И взглянул снизу вверх, да так, что Безруков повиновался.

— Пьер, нет! — закричала Дина, и поднялся какой-то странный переполох.

И только в центре этой маленькой бури царило спокойствие.

Стефан впился зубами, надо сказать, ещё очень крепкими и довольно острыми, в тонкую вену на запястье Пьера и сделал глоток крови. Пьеру же, в свою очередь, уже ничего и не требовалось: ведь он уже отведал крови этого старого дракона.

Какое-то время ничего не происходило. Безруков лишь пытался понять: что, как? Умирает он уже или нет? Становится ли вампиром Стефан?

Кругом что-то происходило, но всё это было напрасно: старик был мастер делать непроницаемые преграды. За этой прозрачной туго натянутой завесой металась Дина, дымился, как паровоз, Мор Адрианович, Лариса и Владимир Зорины вроде был спрашивали друг у друга и у всех, что происходит, и доктор Домнин звал «мага какого-нибудь, к чёрту-дьяволу, пока они не поубивали друг друга».

Потом Стефан выпустил руку Пьера и откинулся на подушку.

— Опять враки, — сказал с досадой. — Ну и ладно. Сдохните все.

Дина бросилась к Безрукову, а за нею и Лариса. К Стефану подошёл только доктор — да и то лишь вздохнул и закрыл краем простыни его покалеченное выстрелом и забинтованное лицо.

— Пьер, Пьер! Ты?.. Как ты?

Он осел на пол, прислонившись к кровати спиной. В голове было туманно, шумно, всё тело болело и тряслось мелкой дрожью. Болела слева грудь, словно её только что прострелили, и руки ходили ходуном.

— В ушах звенит, — сказал Безруков удивлённо.

— У него кровь, кровь, — сказала Дина с ужасом. — Доктор, это же не может быть кровь? Дайте ему напиться, где эти ваши глупые пробирки… Боже мой, что он сделал с Пьером?

— Отойдите, Дина Владимировна, дайте ему дышать, — спокойно сказал Карабашев. — Род Арсениных только что прервался, заклятие снято. И шестидесяти лет словно не бывало.

— Но почему у него кровь? — закричала Дина. — Откуда рана?

— Дуэль, — Пьер услышал это слово из уст Мора Адриановича и вдруг всё понял.

— Дуэль, — с трудом повторил он за Карабашевым. — Меня убили на дуэли, после чего дали крови вампира. Теперь же…

Его скорчило на полу. Ужасно мутило, и Пьер расстроился, когда подумал, что женщины смотрят на него, такого слабого и жалкого.

— Тебе снова двадцать три, друг мой, и ты в том состоянии, что было перед обращением. Теперь эта рана или затянется, что будет означать, что ты остался вампиром, или убьёт тебя, — закончил за него Мор Адрианович. — Смотрите: вампир и человек борются в нём.

Они видели что-то, чего не знал и не видел сам Пьер. Дина упала рядом на колени, припала губами прямо к его губам и укусила до крови. Сумасшедшая, до чего же она сумасшедшая!

— Пусть затянется. Пусть лучше он живёт, хоть как, — взмолилась девушка. — Этой ране шестьдесят лет — и ей давно пора исцелиться!

И поцеловала губы, которые только что кусала. А после прервала поцелуй и насильно сунула Безрукову пробирку со своей кровью. Стекло скрипнуло о зубы, и Пьер сделал глоток. Странный это был вкус: и приятный, и отвратительный. От этой крови горячий огонь бежал по жилам — и выворачивало нутро. Там не было вкуса лекарств или вина, только странная жгучесть, замешанная на свежести и сладости.

— Это вряд ли… поможет, — сказал он. — К тому же лучше всё-таки смерть, чем ещё шестьдесят лет… мучений. Вампиром я больше быть не хочу.

Дина заплакала, размазывая по лицу кровь и слёзы, а Пьера скрутил новый приступ. Он был хуже предыдущих. Словно сердце разрывало на куски, а в животе поселился какой-то на редкость алчный упырь, который терзал все внутренности. Горло и рот жгло так, что хотелось разодрать их когтями.

— Не плачь, — сказал Пьер Дине, закрывая глаза. — Ты моя последняя заря. И мне не надо другой.

Но приступ этот был последним. После всё поглотила необыкновенно лёгкая, прозрачная, нежная пустота.