Глава 12. Саша

Костик проник ко мне под покровом ночи, когда мама была вынуждена покинуть отделение. Сначала осторожно заглянул в палату, выдохнул убедившись, что враг не на месте, затем уже привычно заскакнул на своём костыле.

— Ушла?

— Ушла, — подтвердил я.

Костик споро подоткнул двери запасным одеялом, распахнул окно и прикурил мне — проживание в платной палате имело бонусы, но я не злоупотреблял, Рая не оценит и люлюй навешает. Поэтому только один раз и строго ночью.

— Мама у тебя зверь, — сказал он.

— Ещё хуже стало, — вздохнул я. — Носится со мной, как с младенцем, мог бы вставать, давно бы в окно вышел.

— Не поможет, второй этаж только. Максимум ещё одним гипсом обзаведёшься, вон левая рука возмутительно целая.

Без левой руки мне было бы ещё хуже, сейчас в ней была сигарета. Я ещё раз затянулся, стряхнул пепел в одноразовый стаканчик наполовину заполненный водой. Прислушался, но отделение спало.

— Хорошо, что ее на ночь выгоняют.

— Ага, я щас видел ее на улице, но сбежал. На врачиху орала.

— Из нашего отделения?

Мне было не особо интересно, мама считала, что заботятся обо мне плохо и скандалила часто.

— Не, со скорой. Орала, что уволит ее. А девчонка стоит, хоть бы что, храбрая. Я давно бы уже кустами убежал.

Я навострил уши — это уже было странно.

— А как зовут девочку то? Не бреши, что не знаешь, ты уже под каждую юбку попытался залезть, одноногий.

— Серафима.

Я не выдержал и заржал, впрочем, стараясь тихо. Сегодня в ночь не Рая, но если спалят с сигаретой, наваляют в любом случае.

— Эх, не так ты бабам нравишься, как думаешь, Костик.

Костя обиженно насупился.

— Думаешь, наебала?

— Ну, если ей не восемьдесят семь…ну или не четыре, учитывая современную моду на старину.

— Все равно меня завтра выписывают, — опечалился Костик.

Я думал не о том. Я складывал то немногое, что прорывалось ко мне через изоляцию устроенную матерью и болью, постарались обе.

— Как она выглядела? — спросил я. — Твоя Серафима.

Костя задумался.

— Ну…блондиночка. Красивая. Такого вот примерно размера, — показал он на свой нос. — Вроде худенькая. Про формы ничего не могу сказать, под ее одеждой хер че угадаешь, хотя мой намётанный взгляд говорит о том, что все там хорошо.

Мне было все равно до анализа форм незнакомки. Я испытал острое желание прямо сейчас, немедленно выглянуть в окно, такое близкое, только руку вытяни, и такое недостижимое из-за тела, закованного в гипс.

— Посмотри, — попросил я друга. — Посмотри в окно прямо сейчас, ее нет там, Серафимы?

Костик явно недоумевал, но к окну попрыгал, послушно покрутил головой, рассматривая ночные виды.

— Нет никого, — заключил он. — Совершенно. Ночь, Саш. Ты точно башкой от удара не поехал?

— Поехал. Сфоткаешь мне ее, свою Серафиму?

— Меня же выписывают завтра. Я планирую надраться в этот же день. Серафима, конечно, поразила меня в самое сердце, но не настолько, чтобы начать ее преследовать.

— Один хер сюда припрешься, — махнул рукой я. — Чего тебе еще делать. Вот и сфоткай.

— Ладно, — согласился Костик. — Если увижу то сфоткаю. Все, у тебя достаточно проветрилось, я окно закрываю, дубак.

Он закрыл оконные створки, подобрал одеяло с пола и бросил его на стул. Выглянул наружу, в полутёмный коридор, высматривая медсестру, спит, или вдруг бдит, может, вызвал кто.

— Кость, — спросил я вдруг. — Как думаешь, если человек однажды уже налажал очень сильно, возможно ли все взять и исправить?

— Все возможно, если сильно верить.

— В господа? — горько усмехнулся я.

— В него, конечно, тоже не помешает, но тут он тебе не поможет. Сам дел наворотил, сам и расхлёбывай. Удачи. Я спать, мне завтра выписываться и в ментовку ещё на прием, это твоя мать от тебя всех гоняет, а моя дома сидит, пирожки жарит.

— Везёт тебе.

Костик бесшумно прикрыл за собой дверь в коридор и я остался один. Сон не шел. Телефон мой так и не нашелся, новый предоставить мне мать отказывалась по совершенно нелепым причинам и я бесился от своей беспомощности. Сейчас бы новости полистал. Или в сотый раз попытался найти Женьку в соцсетях. На меня находило иногда, пару раз в год, хотя казалось, отпустило. Хотелось посмотреть, как и чем она живёт. Стала ли врачом. Вышла ли замуж…

До утра я просто пытался уложить в своей голове невероятное, в то что не получалось верить. Действительно ли Женька здесь, в этом городе и от того мою мать так не по детски плющит? Мерещился мне ее голос или я правда его слышал? Я не знал ответа на эти вопросы. Но хотел узнать, сам не знаю зачем.

— Я договорилась, — впорхнула в палату мама утром, а я только недавно смог забыться сном после обхода и обязательных уколов. — За нами вышлют машину из нашего города. Тут на месте договориться не сможем. Завтра будем уже дома, дорогой.

И улыбнулась, так нежно. А я все пытался понять, когда же мать из лучшего друга вдруг стала врагом и диктатором? Как я умудрился не заметить этого перехода? Может я все же, преувеличиваю, может она и правда желает мне только добра?

— Мам, ты меня слышишь вообще?

— Конечно, — удивилась мама.

— Я тебе несколько дней твержу, что никуда я не поеду. Мое решение не изменилось.

— Ты тяжело ранен, ты не отдаешь отчет в своих действиях.

На меня нахлынула ярость. Короткая, но ослепительная. Такая, что хочется орать и крушить все вокруг. Я не сдержался и трахнул кулаком левой руки по прикроватной тумбе, с нее слетела и разбилась очередная чашка, а боль от удара прокатилась по моим костям до сломанных ребер и вспышкой схлопнулась где-то внутри головы, вынуждая стиснуть зубы, чтобы не застонать.

— Если ты сейчас же не прекратишь настаивать на своем, я через Раю вызову местного психиатра, если надо, то двух, они зафиксируют мою вменяемость и я вызову полицию, и подам на тебя заявление, так как ты ограничиваешь мои права и свободы пользуясь моим безвыходным положением.

Мама отшатнулась, покраснела от ярости, наверное тоже хотела орать и кружки бить. Но она так никогда не делала, моя мудрая и добрая мучительница.

— Ты не посмеешь…

— Посмею.

Она села на стул и заплакала прикрыв лицо ладонями. И мне вновь стало ее жаль. Ведь она была права — из всей семьи остались только я, да она. Но уступить сейчас значит лишиться всей той свободы, за которую я боролся все последние годы. Скатиться в те темные месяцы, когда Женя ушла, когда у меня остались лишь алкоголь, отчаяние и ненавистная Кира.

— Хватит, — сказал я. — Хочешь письками мериться? Мама, у меня сломаны обе ноги. В одной из них стоит железка, все бедро разодрано и сшито заново. У меня сломана правая рука и несколько ребер. У меня рваная рана на лбу и сотрясение мозга. У меня огромная рана живота и мне отрезали кусок селезёнки. Как думаешь, кому сейчас больнее, мама?

Мама обиделась, ушла хлопнув дверью, оставив меня в блаженной тишине одного, размышлять над тем, насколько вероятно невозможное, проваливаясь в зыбкий сон, в котором то точно все получится, стоит только захотеть посильнее.