Глава 42. Саша

Лестница казалась пропастью. Шаг сделаешь — и упадешь, нет полетишь вниз миллионы и миллионы пролетов со скоростью света. Но одну ногу мы с Женькой освободили, я мог свободно сгибать это колено, поэтому я сделал первый шаг вниз, перенес костыль, потом ещё и еще, даже ни разу не упав. Сорок минут. Сорок минут у меня ушло на то, чтобы просто спуститься вниз несколько этажей, раньше мое сильное тело справилось бы за считанные минуты, а теперь стою вот, вспотевший, запыхавшийся, на первом этаже и горжусь собой.

Поднимался обратно я еще дольше и устал так, что просто готов был сесть на ступеньки и уснуть, как Женька когда-то, семь лет назад, злая на меня, после очередного дежурства. В горле пересохло, в висках пульсировало, но в квартиру я все таки попал. Женька сидела на кухне глядя в никуда и сложив руки на груди. Ждала.

— Ты где был? — требовательно спросила она.

Перевела взгляд на меня, а глаза стеклянные как будто. Я попытался понять, плакала она или нет, но сходу и не поймёшь, Женька в последнее время всегда словно только проревелась или три дня не спала, с посеревшим лицом и полопавшейся сеткой капилляров в глазах. Стресс не красил никого, но Женька умудрялась быть красивой и сейчас, и не надо говорить мне, что красота в глазах смотрящего. Она либо есть, либо нет ее.

— К врачу сходил, — растерянно ответил я. — Видишь, у меня теперь две руки? На мне гипса нет почти, только на одной ноге…реабилитацию расписал, скоро, как горный козел скакать буду.

И смогу взять на руки своего ребенка мысленно добавил я. Вслух не стал, Женька и так, как бомба, того и гляди рванет, не трожь лишний раз.

— Уедешь? — спросила она. — Реабилитацию наверное у себя проходить будешь? Тетя Даша скоро вернется. Звонила. Надо тебе съезжать из ее квартиры и марафет наводить.

— Клининг вызову, — решил я. — Есть же у вас клининг?

Разговор был какой то ни о чем, но плавало в воздухе напряжение и вопросы, которые нужно было задать, но никто из нас не решался.

— Все у нас есть, — махнула рукой Женька. — Вызывай.

И перевела взгляд снова куда-то на стену. Я лихо, как когда-то Костик, скакнул вперед, опустился на соседнюю табуретку, отставив в сторону костыль. Повернул Женькино лицо к себе, и теперь она снова на меня смотрела своими покрасневшими, немигающими глазами.

— Скажи, что тебя волнует, — настойчиво попросил я. — Я же вижу, что тебе есть что сказать.

Она вздохнула, горестно, прерывисто.

— Ты ушел и я поняла, как все стало сложно. Стало сложно из-за тебя. Ты приехал, и все сломалось, все что работало, как слаженный механизм. А теперь…а теперь я просто боюсь, что ты уедешь и оставишь все это расхлёбывать мне. И я ненавижу тебя за то, что ты приехал и все сломал.

Я притянул ее к себе, она сопротивлялась, но недолго. Снова, как не в первый, возможно не в последний раз за эти дни прижал ее голову к своей груди, принялся гладить, по спине, по волосам.

— Не уеду, — сказал я. — Пока все не решим, я не уеду.

— А потом уедешь, — куда-то в мой свитер ответила Женька. — А Катя уже будет знать, что ты ее отец, станет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов, мне придется лгать, лгать, лгать…

— Я не исчезну. Я всегда буду рядом.

— Это тоже пугает. Может…может уедешь, прямо сейчас? Я пока тебя ждала, смирилась. Знаешь, как тяжело было беременной? А когда Катька маленькая? Она была такая маленькая, но такая требовательная и громкая…но я же справилась. Тогда справилась и сейчас справлюсь. Этот дурацкий город забудет, как я когда-то налажала. Простит. Все наладится.

У меня не было ответов. Лгать, как рекомендовала Женька, мне не хотелось. Я просто сидел на этой кухне в рюшах и с бабочками на плитках и молчал, и продолжал гладить ее светлые волосы рукой, которая теперь была свободна от гипса. И мне бы сказать, что все будет хорошо, но а вдруг не будет? А вдруг будет, но только для Женьки? Смогу ли я существовать где-то рядом, делать вид, что безумно счастлив за нее, когда она найдет человека, за которого выйдет замуж? Будет печь ему гуся, жарить блины субботними утрами, трахаться с ним ночами, рожать новых детей, а этот будет жить, изображая отца для моей Катьки, не понимая, насколько огромное, невероятное счастье ему привалило, не ценя его?

— Ну, соври что-нибудь, — требовательно попросила Женька.

— Не уеду, — наконец ответил я. — Просто так я не уеду.

— Соврал?

— Нет.

Мы снова помолчали, Женька отстранилась, вытерла слезы — все же заплакала. Мне бы хотелось, чтобы она никогда не плакала, чтобы всегда смеялась, чтобы снова ходила без трусов под платьем и дразнила меня, и чтобы и сама Женька, и ее гусь, и Катька, и все дни, которые только могут быть, были моими, нашими.

— Катька в садике? — спросил я.

— Нет, мы решили пока в садик не ходить.

— Заболела?

— Нет, просто соскучилась по мне сильно.

В ее голосе какая то неуверенность, словно опять лжет, нагррмождая вранье на вранье, создавая высокую и крайне неустойчивую башню изо лжи.

— Пойдемте тогда чай пить. С тортом. Я сам дошел до пекарни и сам купил, сказали вкусный и свежий.

— На заборе тоже написано, — засмеялась Женька.

И я впитал ее смех в себя до последней капли и нотки, отложив в копилку самого чудесного, что случалось в моей не очень то веселой жизни.

— Может и правда вкусный, — сделал вид, что обиделся я.

— Пошли, проверим.

Женька встала легко, а я, как старый дед — с кряхтением закидывая на костыль вес своего тела.