Глава 51. Женя

Коробки стояли друг на друге, валялись хаотично, с ними же большие мешки для мусора в которых покоились наши одеяла и зимние вещи. Я сидела на полу в прихожей среди этого хлама и слушала писк собак. Переезд занял весь день, спасибо еще Сашке за помощь. Он ещё и клининг оплатил и вызвал, когда увидел, что забрав последнюю коробку я полезла снимать шторы в стирку. И мастера на час, исправить все, что было испорчено. Принимать помощь от бывшего мужа было крайне странно — отвыкла. Были только я и Катька, иногда Владик на подхвате. А теперь вот…и я выдавила из себя, сказала это чертово спасибо. А залог не вернули все равно…

Я сидела на полу, не в силах просто встать и дойти до спальни. Владик снимал квартиру у древней бабули, обстановка была соответствующей, Катька спала на раскладном кресле, мне предстояло на старом, продавленном диване. Я говорила снять что-то получше, Владик только смеялся, говорил, деньги копит на квартиру…

— Молодец у нас Владик, — пробормотала я.

И так заплакать захотелось. Снова. На карточке семьдесят восемь тысяч, последней зарплаты толком не было, еще что-то выплатят, конечно…если снять квартиру, то все уйдет разом. Принцесса подошла к дверям, требуя выпустить, лизнула меня в лицо. Наверное, она понимала мои тревоги, она теперь тоже мать, да еще и целого выводка.

— Иди, — сказала я. — Там подъезд не заперт…только недолго.

И открыла ей дверь не вставая с пола. Один из плюсов дворовой собаки — самовыгула она не боялась совершенно, он был просто частью ее жизни. Вернется, поскребется в дверь, она умная…

Уже почти ночь, но на улице сурово, по ноябрьски, давно и основательно темно. Меня клонит в сон. Надо встать, перелечь на диван…а я думаю о предложении Саши. О том, что можно забыть о чертовых коробках. Переехать в последний раз и обрести дом. А то, что свекровь будет в одном со мной городе…теперь она про меня знает, нужно просто дать отпор, иначе не отстанет нигде.

Я все же вырубилась сидя на полу, проснулась от того, что Принцесса рыдает за дверью. Открыла ей и переместилась на диван, уснула в свитере и джинсах, слушая шорохи чужого дома и мечтая о каком то наивно детском, несбыточном, просто невозможном счастье. Саша вернулся утром и мне снова нужна была его помощь. Не с коробками, черт с ними, пусть стоят. Просто я создала себе очередных проблем сама.

— Саш, — попросила я. — Саша…мне нужна твоя помощь.

Он посмотрел на меня удивленно — я не привыкла просить, он привык, что я не прошу.

— Катя?

— Не совсем. Я с Катей на этой неделе поеду в соседний город, снимать аппарат. Нужно…нужно посмотреть за собаками, гулять с Принцессой. Ты можешь здесь пожить? Самое большее дней пять.

Скажи пожалуйста, бьется у меня в голове. Просто пожалуйста. Лёгкое слово, обычное, обыденное, но так сложно из себя выдавить. Не смогла.

— Хорошо…у тебя деньги есть, перевести?

Смотрю на него, на родное, ставшее чужим, красивое лицо. Не к месту думаю, что настоящий мужчина не спросит. Он просто переведет молча. И из этой мысли черпаю и злость, и силы.

— Нет, у меня есть сбережения. Ты просто последи за щенками.

Он уходит, обещав вернуться. Меня снова тянет реветь. А потом приходит уведомление из банка о зачислении денег — сумма равная моей зарплате в гинекологии. И вроде на душе сразу легче, и поездку потяну, и останется еще, а легче не особо и стало. Как то гадко. Словно пользуюсь им, а сама почти семь лет от него дочь прятала, сделав его врагом. А ведь если бы мы тогда объединились против общего врага, а не делали врагами друг друга…

— Сначала зоопарк, — радуется Катя в день поездки, утро раннее, срань, пять утра, а она счастлива. — Мама, ты обещала, что мы сначала в зоопарк, потом в больницу!

— Я помню.

И стараюсь не смотреть на Сашку, который пришел сторожить щенков и спать на продавленном диване. В междугороднем автобусе дует от окна, поэтому там сажусь я, хоть Катька и ноет. Но она ноет и счастлива. Скоро она посмотрит на жирафа, в том большом городе он имеется. А мне снова больно из-за того, что при моем уровне обеспечения, на жирафа живущего в своих родных землях Катька посмотрит только если вырастет и сама заработает. Так себе я мать. Нищая.

— Не грусти, — просит Катька.

Аппарат Илизарова, такой устрашающий на ноге у Кати, а устаю первая я. И в автобусе. И на длинных аллеях зоопарка. И вообще утром, едва открыв глаза. Прием у врача после обеда, мы сдаем анализы и проходим осмотр. Катька щебечет. На следующий день железки из ее ноги убирают, она отходит от наркоза, лежит на единственной, выделенной нам на двоих кровати, я сижу рядом и глажу ее по светлым волосам. Нет больше никаких железок в ноге. Ещё один осмотр и нам установят лангету, легкую и мобильную.

— Мам, — бормочет Катя, просыпаясь. — Мам, а у щенков уже откроются глаза, когда мы приедем?

Я улыбаюсь. Так было сложно вывозить все эти дни, а сейчас так легко-легко стало, не передать, словно в невесомости.

— Глаза открываются после десятого дня от рождения, а мы даже не знаем точно, когда они родились. Быть может, только начнут открываться.

— Хочу оставить себе того, что с пятнышком на носу…

Я наклоняюсь и целую ее в лоб. Катька непередаваемо пахнет ребёнком, пусть ей и через полгода семь лет, все равно ребёнком пахнет, моим. Ребенком и немного лекарствами. Безмятежностью, несмотря на боль в ноге и разбитость после наркоза.

— Для этого нужен дом. Катя, ты хочешь свой дом, чтобы никуда больше не переезжать?

— Я пить хочу, — морщится она.

Я улыбаюсь и вызываю медсестру, уговаривая Катьку потерпеть ещё немного — сразу пить нельзя. К ночи ей становится легче и одновременно тяжелее — нога болит сильнее, ходить пока нельзя, а хочется. Спим мы прижавшись друг к другу на узкой кровати и половину ночи я слушаю дыхание людей с соседних кроватей и редкие шаги по тёмному коридору.

Домой мы приезжаем через пять дней. Сашка ходит все увереннее, а щенки все толще. Глаза у них ещё не открылись, но у того, толстого, что с пятнышком на лбу, уже появились тонкие щелочки, через которые он пытался разглядеть этот мир. Я смотрела на щенков, на Катьку, иногда, украдкой, на Сашу, и понимала, что я, такая сильная и независимая, наверное приму его предложение, потому что от некоторых предложений не отказываются.