Глава 8. Саша

Мама осмотрела палату, дольше всего задержавшись взглядом на моей любимой трещинке, для нее она являлась символом безоговорочного падения. Языком даже цокнула, сердито, категорично.

— Тебя срочно нужно увозить, — заключила она. — Немедленно.

Я закатил глаза, пусть закатывать их и было больно. Я только сегодня, с прибытием матери понял, что все эти дни, почти две недели, даже включая первые дни в искусственной коме, мне было очень даже комфортно. Даже хорошо, я бы сказал. А уж теперь, когда Виталя за денежку тягает меня к унитазу и обратно два раза в день, жизнь вовсе заиграла красками. Даже Женькин смех под окнами больше не мерещился, хорошо это или плохо. В общем я жил, я не умер, мне было спокойно, я жрать сам научился. А теперь она, моя мама, здесь. И все изменилось в одно мгновение. Раньше, многие многие годы мама приносила покой и уют. Теперь лишь напряжение и смертельную усталость, с ноткой горечи.

— Зачем ты приехала? — устало спросил я.

Болели ребра. Ужасно саднило то бедро, в которое мне вставили штифт. Дозу обезболивающих мне сократили, я полностью вынырнул из тумана, зато больно теперь было, хоть волком вой. Тогда, в моменты максимальной боли, я вспоминал девочку, железо уходящее ей в самую кожу, в кость, и думал — она вредничает, она улыбается, она живёт. Значит и мне грех ныть.

— Ты мой сын, — ответила мама. — Мой долг быть рядом в такие моменты, помогать, защищать тебя.

— От любви тоже?

Мама прекратила мерить шагами палату и недоуменно посмотрела на меня.

— Причем тут это? Ты сам решил расстаться с Кирой, это только твое решение!

Я бы расхохотался, но смеяться теперь, когда обезбаливающего давали так мало, было запрещено.

— Мне насрать на Киру, мама. Она сама лезла в мою постель так, словно там медом намазано, словно у меня хер брильянтовый…

— Фу! — крикнула мама. — Как ты можешь так говорить при матери? Ты совершенно испортился. Уволился с отличной работы, пустился в какие то финансовые авантюры, женщин меняешь, как перчатки…

— У меня была бы одна женщина, мама, — жёстко сказал я. — Но ты решила, что она мне не подходит и сделала все, чтобы нас развести.

Теперь глаза закатила мама. Мы сильно с ней были похожи внешне и узнавать себя в ее чертах и движениях было дико и странно.

— Ты вспомнил, про свою медсестричку? Нашел о ком жалеть…тоже мне, дефицит, даже в этом богом забытом месте таких несколько десятков найдется. Выбрось из головы.

— Нет, мам!

Сейчас, едва не умерев, лежа загипсованный, уничтоженный морально я вдруг понял, что ее, мою хрупкую любимую маму можно не жалеть. Ужасное открытие.

— Да, сынок. Аборт она сделала потому что ты ее не остановил. Если бы она тебе была нужна, вы бы давно сняли квартиру и съехали. Но тебе было тепло и комфортно, значит все произошедшее, это целиком и полностью результат твоих действий. Точнее, бездействия. Я, практически, не причём. Не вали с больной головы на здоровую. Пойду, узнаю, как и когда тебя можно перевозить.

И вышла из палаты целиком и полностью игнорируя мое нежелание куда либо перевозиться. И кружкой в мать не кинуть. И на хуй не послать. Я бы сейчас свернулся клубком, как когда то в детстве, переживая обиды спрятавшись под одеялом на боку, уткнувшись лбом в колени, но даже этого не мог. Я мог только показывать средний палец левой руки. Сила и мощь.

Я не поверил тогда, семь лет назад, что Женька сделала аборт. Я и беременность ее толком осознать не успел — она просто сообщила, что делает аборт и выпила таблетки. И снова, ненавидя себя, пошёл к Свете на следующий день.

Она открыла сразу, даже в глазок не смотрела. Выглядела уставшей и измученной, в руках ворох каких то тряпок.

— А, герой-любовник, — равнодушно прокомментировала она. — Ты не ко времени.

— Она сделала аборт? — вместо приветствия спросил я.

Светка развернула тряпку, что несла в руках — оказывается, это была скомканная простынь жизнерадостно зеленого цвета. По ее центру красовалось неровное, красно-бурое пятно.

— Кровотечение открылось, — сказала Света. — Женька гинеколог, она знает, что делает. Все окончено.

Меня покачнуло. Она и правда была беременна. Была. А сейчас там, в глубине этой старой тесной квартиры теряет то, что должно было связать нас навеки.

— Я зайду? — отчего то шепотом спросил я.

Я вгляделся вглубь квартиры — бубнит телевизор очередным псевдосмешным сериалом, шумит вода в ванной, закипает чайник. Все так мирно. Сколько вина тут было нами выпито, сколько глупых шуток рассказано…

— А зачем? Саша, она тебя ненавидит. Ненавидит за все то, что проживает сейчас. Ты знаешь, что у многих женщин во время схваток начинается диарея? Женя в туалете, Саш. Она теряет вашего ребенка, дрищет, плачет и ненавидит тебя. Такая вот романтика. Иди в жопу, Саша, и не возвращайся больше.

И я послушно ушел. В ту самую жопу, в которую превратилась моя жизнь. Пил, по-моему, мрачно, молча. Мрачно думал, как все изменить, вернуть, какое должно произойти чудо, чтобы Женя простила и полюбила меня вновь. А потом однажды утром проснулся и обнаружил в своей постели спящую голую Киру и понял, что пути назад и правда больше нет. Больше не простит никогда.