25. Когда приходит ревность

Лика

— Ты должна со мной пойти! Ну, Ань! — мне казалось, что если не уговорю, ничего не получится. А точнее, не пойду я с Одинцовым ни в какое кафе. Я трусиха, хотя никогда не думала, что это так.

— Тебе что, подушки безопасности не хватает? — я так и вижу, как Анька закатывает глаза.

— Да! — я сейчас в чём хочешь признаюсь, лишь бы она согласилась.

— Совесть имеешь? Я работаю до шести, и никак не смогу быть с вами в одном месте.

— А мы тебя заберём! По-моему, ему без разницы, где ужинать. Это вообще, мне кажется, на свидание больше похоже. Он и Гошку собрался позвать.

— О, только твоего доблестного братца для полного счастья не хватает! — Анька ржёт заливисто, нисколько не стесняясь: смех у неё, мягко говоря, специфический. Она кудахчет, как курица.

— А-а-ань! — включаю я грозную сирену и лихорадочно думаю, чем бы её припугнуть. Это бесполезно. Аньке всё равно. Никакие кары небесные её не страшат.

— Ладно, только ради нашей дружбы. А то ты провалишь миссию и никогда не подберёшься к Одинцову поближе. Нужно закрепить позиции перед корпоративом. Объект на тебя запал, будем подогревать, чтобы не остыл.

Я шумно выдыхаю. Анька молодец. Я как никогда нуждаюсь в её поддержке.

— Не могу тебя бросить, подруга, ты из меня верёвки вьёшь, — строит из себя бедную родственницу Анька.

— Кстати, о верёвках. Мы с Одинцовым шторы прикупили для комнаты отдыха. Так что мне их подшить надо.

— Егорова, ты в своём репертуаре!

— Уж какая есть, — показываю я телефону язык. Анька не видит, поэтому можно.

Отключаюсь и с чистой совестью сажусь со шторами возиться. Намётываю швы, пришиваю шторную ленту, а затем… строчи, пулемётчик! Шью я быстро и аккуратно, люблю наблюдать, как выходит ровная идеальная строчка. А сегодня у меня особое вдохновение. Я шью, и чудится мне, что не шторами я занимаюсь, а платье для принцессы ваяю. Для маленькой белокурой девочки, которой у меня никогда не будет… Но это не мешает фантазировать, и, может, поэтому тюль красиво драпируется и самый обычный материал превращается в полотно с идеальными складками, на которые приятно смотреть…

Одинцов

Она сама вешала эти идиотские тряпки на окна. Я наблюдал за ней через камеры слежения и бесился. Нет, где это видано? Её место — у прилавка. В офисе достаточно персонала, которому за подобную работу деньги платят. А она удрала за полчаса до обеда и, балансируя на стремянке, цепляет шторы!

У неё, наверное, хорошо получалось, но я почему-то не о том думал, а следил, как она с ноги на ногу переминается и, чёрт побери, переживал, как бы Лика не свалилась.

Выйти и сдёрнуть её с лестницы мне статус не позволял. Как это всё будет выглядеть? Но меня даже не это сдерживало, а сумасшедшее желание ей задницу надрать. Вот это точно ни к чему. И шторы эти по большому счёту — блажь. В офисе достаточно жалюзи на окнах. Зачем я только повёлся на эту Егоровскую провокацию?

Лика разглаживала складки так любовно, что я чуть не загнулся, глядя на её неспешные движения, наблюдая за колдовством пальцев. Ведьма, натуральная. Но это я для себя уже давно уяснил, поэтому не понятно: обвиняю или восхищаюсь.

А ещё неимоверно бесило: они сползались. Им нравилось сидеть в этой комнате, пить чай и болтать, смеяться, сплетничать. Нет, похвальна идея сплотить коллектив, но почему именно она? Чужачка, что в обморок падает, как только включается электроприбор или компьютерная техника.

— Смотрите, что я придумала, чтобы у каждого была своя, индивидуальная чашка! — сияет ямочками на щеках Лика. — Они белые и безликие, и не понять, где чья. А если мы на каждую чашку наклейку приспособим, будет и весело, и индивидуально!

И это взрослые люди? Господи, да они хуже детей! Дерутся, хватают, смеются, ищут, кому что больше всего подходит. Фу!

— А это для генерального, — ржёт Макс, выуживая дебильную морду с квадратным подбородком и надписью «Босс». Ни за что не буду пить из этой чашки!

— Пусть он сам выберет, если захочет. А нет — будет пить из белой. Тоже отличительный признак кристальной чистоты и суровой неподкупности.

Спасибо тебе, Лика! Какая же ты добрая!

В конце концов, я не выдерживаю и иду к ним. Там всё же еда, как-никак. Думаю, и мне перепадёт хоть захудалый бутерброд. Идти в гордом одиночестве в кафе желания нет.

Пока я собирался и колебался, позвонила Женька.

— Ты зачем матери рассказала, куда мы собираемся? — наехал я на неё. Вечерние размышления натолкнули меня на мысль, что Гошка вряд ли настолько тесно общается с моей родительницей. Нет смысла ему меня сдавать. А вот Немолякина — другое дело. У этой язык как помело.

— А что такого? — сразу же раскалывается сестра-предательница. — Тётя Лена спросила, а я и сказала. Это что, тайна? Ты не говорил, что шифруешься. Ты ей был зачем-то нужен. И вообще, знаешь что? Отвечай на её звонки, а то она вечно жалуется, что ты вне зоны доступа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Лучшая защита — это нападение. Женька выучила эту нехитрую науку в совершенстве, но я не тот, кто спускает ей с рук любые проделки.

— В следующий раз лучше поинтересуйся у меня, хочу ли я внезапно, совершенно случайно наткнуться на мать в магазине или в другом каком месте.

— В следующий раз держи свои планы при себе, и тогда мне не нужно будет врать или умалчивать о тёмных пятнах в твоей безупречной биографии.

Немолякина отключается, а я так и слышу, как она шваркнула бы трубкой, будь это стационарный телефон.

Когда я вернулся к «своим баранам», то есть к любителям, оказывается, шторок и чаепития, Лика уже сидела между Максом и Роном и о чём-то вдохновенно вещала. А эти двое склонились к столу, позабыв о своих чашках с дурацкими наклейками. У одного — подмигивающий компьютер, у второго — какой-то абстракционистический взрыв.

Интересно, чем они так увлечены? Красная пелена застилает глаза. Честное слово, из-за Егоровой я неврастеником стану. Ревность. Это называется ревность, — мягко толкается в мозгах гениальная мысль, которая окончательно портит настроение. Только этого не хватало для полного боекомплекта!