42. Какой праздник да без мордобоя?

Лика

«Только бы не Георг!» — мелькает в охваченном паникой мозгу. Мне сейчас для полного счастья брата не хватает и его пронзительного взгляда, а ещё — чувствую — выяснения отношений. Да, я взрослая, но не для старшего брата, который по-своему опекает меня.

Одинцов во мгновение ока становится жёстким и напряжённым. Что это его колбасит? Меня не было несколько минут всего, а он уже подобрался и стал айсбергом в океане.

Звонок в дверь снова разрезает тишину. Нужно открывать.

— Лика, — смело шагает в дверь мой бывший муж. Я бы сказала, чересчур борзо. Он ещё и обниматься-целоваться лезет, словно вернулся домой с работы, а я его тут с пирожками да с распростёртыми объятьями жду. — Я соскучился!

Он успевает меня поцеловать, а затем я выворачиваюсь и толкаю его в грудь.

— Как свежо и неизбито! — пячусь назад, бывший наступает. Он прямо таки горит желанием меня облагодетельствовать. Судя по всему, не просто обнять, а и в спальню затащить. Я ж его как облупленного. Этот блеск в глазах ни с чем не спутаешь, а уж все его приёмчики я наизусть знаю. Ничего нового.

Спиной я упираюсь во что-то твёрдое и нерушимое, как родина. Сашка. Он обнимает меня за плечи решительно и по-хозяйски. И мне так хорошо от его крепких рук, так спокойно, что Миша кажется чем-то раздражительным, но неопасным.

— Проблемы? — грохочет баритоно-бас над головой, и меня просто распирает от нахлынувшего счастья. Я готова лопнуть от самодовольства, а ещё — Мишке язык показать. Но я стою и улыбаюсь.

— Это кто, Лика? — у Миши лицо враз становится страшным. Я его таким никогда не видела. Правда, у него и поводов ни разу не было — я же правильная была, честная, очень верная жена.

— А ты кто? — не даёт мне рта раскрыть Одинцов. В голосе у него угроза. Лица я видеть не могу, но зачем-то для надёжности ещё больше прижимаюсь к нему спиной.

— А я муж! — даёт петуха Миша, и я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Насколько я знаю, Лика развелась. Лика? — спрашивает Одинцов.

— Да! — с радостью подтверждаю свой статус. — Я абсолютно свободная женщина!

— Ах, так, значит, — у Миши черты заостряются, как у хорька. Он какой-то дёрганый сегодня. Обычно всегда терпеливый, всепрощающий, а тут, смотри, взыграло в нём нечто тёмное, что до поры до времени спало где-то в дальнем уголке его души. — В таком случае свободная женщина должна быть полностью свободна от всего. Я слишком добр был к тебе, Лика, и чувствую, что зря. Ты имеешь наглость кувыркаться с любовником в моей квартире? Здесь же ничего нет, кроме твоих личных вещей. И то можно поспорить. Или ты в пресловутые восемьдесят дней хочешь впихнуть всё, чего годами не захотела иметь, подстилка бесплодная!

Лучше бы он пощёчину отвесил. Глаза обожгло слезами. Как унизительно. При Сашке. Всё дерьмо вывалил наружу, как кишки из дохлой рыбы.

— Лика, — Одинцов одним движением задвигает меня за спину. Всё очень быстро — я даже испугаться не успела. Секунда — и Одинцовский кулак летит Михаилу в лицо. Бывшего моего отбрасывает в сторону. Кровь из разбитого носа брызжет, а сам он воет, как шакал и держится за лицо обеими руками.

— Засужу! Укатаю! — выводит он гнусаво. — А тебе даю три дня, чтобы убраться из моего жилья! — трясёт он окровавленной пятернёй в мою сторону. — И вообще я на раздел имущества подам!

— Да я ничего твоего и не возьму, Миш, — говорю тихо. По сравнению с воплями Рубина, голос мой звучит глухо и как-то надорвано, будто я год не разговаривала. — Ты не переживай так. А то ещё сердце схватит.

Рубин испуганно замирает. Он очень заботится о своём здоровье. У него пунктик. Здоровый образ жизни. Не курим, почти не пьём, питаемся хорошо при любых условиях. В этом плане я очень удобная для него. Привык. И страхи бывшего я знаю наизусть. Так что без зазрения совести бью в самое больное место.

— Я это так не оставлю! — завывает он по инерции, сдавая позиции. Он выскакивает за дверь, как ошпаренный.

Я прожила с ним восемь лет. Он никогда голос не повышал, а тут разошёлся… Получается, я его совсем не знала. А может, просто случай не подворачивался. Никто ж ему в нос не давал в этом доме.

— Лика, ты как? — берёт меня за плечи Одинцов и тревожно заглядывает в лицо. — Ты побледнела. Тебе плохо?

— Мне хорошо, Саш. Ты даже не представляешь, как мне хорошо, — смотрю ему в глаза. — У тебя кровь, — киваю на руку. — Только я первая, ладно? Мне умыться нужно.

— Я тебя не отпущу, — топает он за мной вслед, придерживая за талию. Непривычно заботливый. Но что я знаю о нём? Ничего. Я вон восемь лет с человеком жила и не знала, каков он. А тут — сплошные тёмные пятна и пробелы.

Я умываюсь. Одинцов стоит в проёме. Я слышу его дыхание — шумное, словно он стометровку пробежал. Затем он моет руки, а я держу полотенце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Саш… ты иди, ладно? Мне вещи нужно сложить. А то прибежит опять шашкой махать за своё добро.

— Крохобор, — ругается он сквозь зубы. — Лик, тебе есть куда уйти?

— Есть, конечно, — медлю я. — Родительская квартира. Пустая стоит.

Он понимает меня с полуслова. Мы с Гошкой там не стали жить. Ни он, ни я. Но квартира стояла пустая. Мы не смогли туда даже квартирантов пустить. А теперь я вернусь туда, где мы все вместе были счастливы. Может, это и не так плохо на самом деле. Страшно только немножко — возвращаться в прошлое.

— Если не хочешь, я что-нибудь придумаю, — лицо у него сейчас тяжёлое. И я жалею, что улыбчивый Одинцов снова спрятался куда-то глубоко.

— Я хочу, — вздыхаю. — Кажется, хочу. Не чувствую тяжести или неприятия. Очень даже хорошо, что бывший муж показал сегодня своё лицо. Наверное, попроси он меня съехать отсюда сразу, я бы с кровью отрывалась. А так… почти ничего не чувствую, кроме того, что мечтаю отсюда уехать как можно скорее.

— Я помогу тебе, — от Сашки веет надёжностью. Он готов здесь всё перевернуть.

— Не надо. Я сама. Возьму только свои вещи необходимые. Оставлю ему брендовые шмотки — пусть носит на приёмы. Ну, и из кухни всё вынесу, — улыбаюсь, — там всё мной куплено. Думаю, из-за сковородок Рубин драться не будет. А мне они нужны. Люблю готовить. Ты иди, ладно? Прости, что так вышло. Но мне как-то не до прогулок сейчас.

— Да брось ты, Егорова, — говорит он с досадой, — я всё понимаю. Ты одна хочешь побыть, да?

— Хочу, — говорю честно. Мне бы сейчас немного посидеть в тишине, с мыслями собраться.

— Тогда звони. Машину там подогнать помогу. Или что скажешь.

Я киваю, и он почти уходит. Я его останавливаю в дверях.

— Саш? — он оборачивается так, словно готов землю перевернуть. — Спасибо тебе за всё. И за тот удар — отдельный поклон. Ты только подстрахуйся, ладно? Рубин слова на ветер не бросает. Небось помчался побои снимать.

— Ну, пусть рискнёт, сунется, — играет Одинцов мускулами. И мне становится совсем хорошо.

Я почти выталкиваю его за дверь и закрываюсь на замок. Чтобы не искушаться. Потому что, наверное, хотела бы посидеть с ним в тишине. Чтобы он держал меня за руку, а я опиралась на его плечо, слушала, как он дышит. Мой Сашка Одинцов. Тот, кого я так и не смогла ни забыть, ни вычеркнуть из своей жизни.