18. SOS

Афина

Провернув ключ, переступаю порог своей квартиры и ловлю себя на полном ощущении, что я с войны вернулся, а не из Аквапарка. Хочется пустить скупую мужскую, хлопнуть рюмашку и обнять любимый, долгожданный диван. А еще клятвенно пообещать верному Диванычу, что не слезу с него все следующее воскресенье.

Кряхтя, Славка стягивает ботинки и вытряхивается из верхней одежды. Вид у него тоже размазанный — не я один как черт устал. Щеки горят лихорадочным румянцем, взгляд тусклый, движения заторможенные, голос плаксивый… Даже бургер не доел. Хотя именно на это не жалуюсь, ведь его доел я и с огромным удовольствием — после стресса всегда страдаю зверским аппетитом.

— Руки помой, — кричу сыну вдогонку, замечая, что вот так незаметно подгребаю к «я-же-бать».

— Ага… — отзывается Славик, сворачивая в ванную.

Разбредаемся по своим углам. Малой запирается у себя в комнате и утыкается в комп, я же растекаюсь по дивану и включаю «Во все тяжкие».

Рубит. Веки нещадно слипаются, хотя еще нет и девяти. Ободранная о пластмассу задница обиженно ноет. Я просто хочу поскорее «завтра» и чтобы этот дурацкий день наконец закончился.

В начале десятого сдаюсь и вырубаю телек. Режим «отца» все еще активирован, и перед тем, как замертво отключусь, захожу к Славке предупредить, чтобы допоздна не засиживался. Обнаруживаю его свернувшимся калачиком на заправленной постели в обнимку с книгой. Сопит как сурок при включенном свете и работающем компе. Решаю не будить и просто накрываю сына пледом, все отключаю и тихо прикрываю за собой дверь.

С чувством выполненного отцовского долга я падаю на свою кровать, которую мне, как и Славке, абсолютно лень разбирать и, растянувшись звездой, сразу вырубаюсь, стоит веки сомкнуть.

…Внезапно желтый желоб оживает и старается меня переварить, сжимая пластмассовыми боками словно огромная змея. Славка заглядывает в трубу снизу и радостно орет: «Папа, ты сможешь! Давай, ползи ко мне, я уже вижу твои ноги!»

И я честно пытаюсь! Весь бордовый от усилий, но никак! Липкая паника накрывает, рву жилы из последних сил. А сверху в желоб заглядывает огромный глаз Ебитовны и наблюдает за мной как за перевернувшимся на спинку тараканом.

— Эх, Михаил, Михаил… — разочарованно вздыхает гигантская Афина, теряя в веру в меня.

И мне вдруг так страшно становится. Страшнее, чем застрять в этой проклятой трубе навечно. Ведь откуда-то взявшееся желание не разочаровать ее сосет под ложечкой.

— Я сейчас! Сейчас! — запальчиво обещаю.

— Пап…

— Я уже почти, сын.

— Папа, проснись…

Резко подрываюсь, хлопая глазами.

Твою маму, приснится же такое.

Растираю ладонями лицо. Перевожу осоловелый взгляд на сына, который мнется у моей кровати.

— Ты чего? — хриплю спросонья.

— Пап, мне что-то очень жарко и я пить хочу, а вода в кулере закончилась. В чайнике тоже нет. Можно из-под крана попить? — голосом умирающего интересуется Славик.

— Жарко? — переспрашиваю я, ощутив острый укол тревоги.

Остатки сна слетают моментально, когда прикладываю одну ладонь к его лбу, а другой нащупываю на прикроватной тумбе ночник.

Блядь, да за что?!

Славка как кипяток. От касания на коже моей ладони термический ожог. Паническая волна прокатывается вдоль позвоночника и убегает под резинку трусов.

Слава смотрит на меня мутно, пошатывается.

Сглатываю колючий ком.

— Ты че, заболел? — спрашиваю очевидное.

— Я не знаю, — сын пожимает тощими плечами. — Наверное…

— Зачем ты это сделал? — страдальчески бормочу, вскакивая с постели. — Что у тебя болит?

— Ничего. Только голова немного кружится.

— И всё?

— И всё, — кивает. — А пить?

— Пошли…

Достаю из кладовки запасную баклаху воды и ставлю ее в кулер. Пока Славик жадно пьет, судорожно шарю по полкам в поисках лекарств или что-то вроде того. По моим ощущениям у пацана даже не сорок, а все пятьдесят, но у страха глаза велики — убеждаю себя.

Я бесполезно открываю все подряд дверцы шкафов, заведомо зная, что из лекарств дома только восьмилетний коньяк. Да и в принципе я не знаю, какие лекарства в таких случаях дают восьмилетнему ребенку.

Славка крупно дрожит. Понуро опускает голову и сильно ссутуливается словно ему слишком тяжело держать спину прямо.

— Ты когда-нибудь так болел? — интересуюсь у малого.

— Да, в детстве, — сообщает.

Усмехаюсь.

— Знаешь, чем тебя мама лечила?

— Такие беленькие таблеточки давала.

Ну круто, это меняет дело…

— Ясно, — с досадой бормочу я. — Иди пока в постель, а я позвоню маме.

Телефон нахожу в своей комнате. Напрягать мозги и высчитывать разницу во времени между Москвой и Новосибом я не собираюсь. Сразу набираю Риту.

Тремор не только в пальцах, но и во всем теле. Меня реально колотит, и каждый длинный гудок в динамике воспринимается чем-то издевательски бесконечным.

— Да? — осторожный шепот Маргариты в трубке заставляет рвано выдохнуть.

— Рит, у нас тут ЧП, — произношу без прелюдий.

— Что такое? — испуганно произносит она. — Подожди, из спальни выйду, — слышу, как аккуратно крадется, — говори.

— У Славки высокая температура. Что делать? — не сдержавшись, подпускаю нотки паники в голос.

— Слава заболел? Давно? Насколько высокая? — обеспокоенно забрасывает меня вопросами Рита.

— Не знаю, у меня нет градусника, но он капец горячий. Вечером еще нормальный был… — вздыхаю, немного привирая, потому что не уверен на сто процентов.

В памяти всплывает и его вялость, и потухший взгляд. Но разве я виноват, что не спец в определении подобных вещей?! Со Славкой у меня все в первый раз.

— Ясно, — деловито врывается Рита в поток моих мыслей, — дай ему жаропонижающее, — называет конкретное и полную инструкцию к нему. — Еще чай сладкий, только не обжигающе горячий, и лучше с лимоном. Умой теплой водой, подмышки протри и паховую область можно. Но обязательно теплой, а не холодной, чтобы спазма сосудов не было, — выдает Рита советы как из пулемета, а у меня глаз начинает дергаться. — Раздень до трусов. А носки обязательно оставить! Но вообще не кутай! Просто следи, чтобы ноги холодными не были…

Ноги холодными не были…

Блядь…! А до этого что было? Пах умыть, лицо подтереть… А подмышки? С подмышками что?

Мне дурно, воздух плотнеет с каждой секундой, вибрируя напряжением.

— И не переживай, у Славки с рождения яркий иммунный ответ, зато через пару-тройку дней уже как огурец будет…

Пару-тройку дней? Как огурец? А что будет со мной за эти дни? Как называется этот овощ?!

— Рит, а если… попроще? — вслух хриплю покаянно в трубку.

— Понятно, — хмыкает Марго. — Тогда неотложку вызывай, Славке укол сделают. Потом сбегаешь в аптеку, закупишься. Только до скорой раздень его и умой!

— Что именно покупать-то? — теряюсь.

— А ты на кассе скажи, что с тобой теперь ребенок живет, и тебе всё-всё подскажут, — обещает она.

***

Спустя час с грустью провожаю бригаду скорой помощи. Смотрю вслед двум удаляющимся фигурам, и головой о стену хочется треснуться. Если бы можно было заплатить и оставить их на ночь, я бы заплатил. Сколько угодно, любые деньги.

Еще один скачок температуры я не переживу.

Пока ждал их, чуть не поседел.

К счастью, круглосуточная аптека оказалась в нашем доме на первом этаже и, сделав вызов и всё, как велела Рита, я, теряя тапки, помчался туда.

Вернулся минут через пять с мешком, размером которого позавидовал бы и сам дед Мороз. Я даже не знал, что в аптеке хранится столько товаров. Мне продали лекарства от всего, что вообще может и не может быть, и теперь надо заводить под них отдельный шкаф.

Закрываю за врачами входную дверь.

В квартире образуется зловещая тишина. Из комнаты Славика сочится приглушенный свет от настольной лампы.

За последний час я пережил практически инфаркт, его отголоски до сих пор не дают свободно дышать, и с этим ощущением я вхожу в детскую спальню, в которой пахнет лекарствами и детским потом.

Сын, укрытый по пояс одеялом, лежит на боку.

Сделав еще шаг, вижу, что его дыхание по-прежнему тяжелое и частое, но фельдшер заверил, что температура скоро начнет спадать, а мне остается только верить.

Обхожу кровать и подхожу к сыну. Его глаза закрыты. Ресницы подрагивают и отбрасывают тени на пылающие щеки.

— Слава… — зову тихо.

Он не реагирует, но сейчас меня не полощет в панике, потому что я понимаю — сын спит.

Осторожно, боясь разбудить, прикладываю ладонь ко лбу. Он горячий, но уже не настолько, чтобы обжечься. И влажный, что, мне сказали, тоже хорошо.

Грузно выдыхаю.

Колени становятся мягкими. Это не облегчение, это откат. Ощущение, больше похожее на опустошение. При этом чувство беспомощности так и давит в груди булыжником.

Обессиленно сажусь на край кровати. Желание — чем-нибудь подпереть неподъемное тело или же пристроить его на горизонтальную поверхность, но я всего лишь позволяю себе уткнуться локтями в колени и опустить на них подбородок.

В течение сорока минут я проверяю Славку каждые пять, и как только его лоб теплеет, я разрешаю себе с открытыми глазами лечь на спину в ногах сына…

***

Утро я не встречаю. Утро нагло себя навязывает, пробравшись по веки слепящими лучами зимнего солнца.

Жмурясь, пытаюсь сесть и с громким стоном констатирую факт, что не могу назвать ни одной мышцы в своем несчастном теле, которая бы не затекла.

— Привет, пап! — пугает меня голос Славы.

Распахиваю глаза и вижу нависающего надо мной сына, который через секунду закашливается, а затем, прикрыв рот ладонью, оглушительно чихает.

— Будь здоров, — желаю и протягиваю к нему руку и дотрагиваюсь до лба. Я всю ночь так делал. Каждые полчаса. Тревога не отпускала.

Когда болеет ребенок — это… это… блин, мне явно не помешает приличный антидепрессант.

Лоб у Славки холодный, и взгляд вполне себе живой, чего не скажешь обо мне. Я чувствую себя жеваным башмаком.

— Что болит? — интересуюсь у сына, с кряхтением неуклюже вставая с кровати.

С хрустом разгибаюсь, поддерживая поясницу.

Интересно, в той куче лекарств есть что-нибудь для поясницы?

— Горло чуть-чуть, — беспечно отзывается Славка, резво вскакивая с кровати, — нужно чай попить и всё пройдет! — бодро сообщает. — И покушать! Пап, я есть хочу! — чуть ли ни на ушах скачет на кухню.

От его активности у меня копчик ноет.

Теперь, как вялая муха, я. Меня рубит беспощадно.

Оценив, что на завтрак, кроме мешка лекарств, у нас ничего нет, а мои ноги отказываются меня держать, я понимаю, что сегодня без помощи не вывезу.

Я очень надеюсь, что у няни Славы на сегодня нет грандиозных планов, потому что без зазрения совести собираюсь подправить ее расписание.