21. Не совсем олень

Афина

— Я уволена? — спрашиваю, возможно, резче, чем следовало бы, хотя чего уж мне терять. Подсознательно я готова к тому, что услышу утвердительный ответ на свой вопрос, может, я даже его и жду.

Мелкая дрожь в теле сотрясает, оттого в пространстве ощущаю себя неустойчиво и потеряно. Хочу стать невидимкой или сжаться до микроскопических размеров, но развороченная душевная рана слишком большая, чтобы в этот раз спрятаться от нее. Я умею выпадать из реальности. Просто щелкнуть пальцами и в одночасье стать глухой, немой, слепой и оказаться в том мире, где все яркое, разноцветное, солнечное. Я уверена, что многим кажусь странной. Чудачкой в аляпистой, несуразной одежде. Смотрящей на мир сквозь розовые очки и разговаривающей со снежинками. Городской сумасшедшей, верящей в законы волшебства, а не физики, считающей, что воробьи — это дети голубей, и таскающей в сумке запасные колготки, купальник, фату и паспорт. Потому что верю в любовь. Потому что, когда принц на белом коне сделает мне предложение, предметы в моей сумочке обязательно пригодятся.

Но сейчас, глядя на мужчину, в которого семь лет назад прыгнула без парашюта, на стеклах моих розовых очков уродливые трещины.

— Я не понял… — отмерев и мотнув головой, заторможено произносит Угрюмов, сжимая в ладони мои колготки. Адреналиновая волна прошла, и моя спонтанная выходка с колготками теперь выглядит по-детски и глупо, но дело сделано, так что будь как есть. — Ты реально думала, что между нами… — вместо слов он делает рукой круг в воздухе, и этот жест, судя по всему, я должна расценить как «всерьез и надолго».

Да, именно так в свои девятнадцать я думала, когда взрослый, основательный мужчина катал меня по ночному городу, научил «летать» и стал моим первым. Именно таким я и представляла его — большим и надежным, как олимпийский мишка, а не как те сверстники, которые крутились вокруг меня.

Если и лишаться девственности, то только с таким чутким и внимательным мужчиной, — так я тогда думала!

Чуткий, внимательный… он даже не стал придавать значения тому, что стал первым, чтобы меня не смущать. Так я тоже в свои девятнадцать думала, а сейчас понимаю, что этот осёл просто не понял, что стал для меня первым! Или не захотел понимать… Достаточно было того, что со мной ему без особых усилий перепадет. Видимо, чуткость у «взрослых и солидных» мужчин очень избирательная и с ярким привкусом эгоизма.

Упрямо молчу, ведь мой ответ, которого Угрюмов ждет, и так очевиден.

— Слушай, — он с шумом набирает воздух в легкие, — мы были знакомы… сколько? Меньше недели? Пять дней?

— Неделю, — вырывается из меня. Потому что я помню всё! В отличие от него.

— Неделю, — кивает. — Если мне не изменяет память, я рассказывал тебе, что в Томске находился по работе. Да, ты мне понравилась, мы отлично провели время, но… неделя… это же… ну как бы… черт… ты успела влюбиться, что ли? — его глаза округляются, будто познал великую истину.

А я загораюсь. Как фитилек, к которому поднесли спичку.

Это ты отлично проводил время, пока дома тебя ждали жена и маленький ребенок, а я… я влюбилась!

И недели достаточно, чтобы это понять! Я даже платье свадебное начала подбирать — вот, какая я была дура!

— Влюбилась, — признаюсь, не видя смысла скрывать, — но, если бы знала, что у тебя были жена и ребенок, обошла бы ваш столик седьмой дорогой! — выпаливаю ему.

— Жена и ребенок? — он переспрашивает с таким видом, будто его сейчас стошнит, а потом неосознанно подносит руку с зажатыми в ней колготками и ими протирает испарину, выступившую на лбу. — Твою мать… — тяжело выдыхает, качая головой. — Съездил, блядь, в командировку… У меня, оказывается, и жена была, и влюбленная невеста, о которых я не знал. Нормально без меня — меня женили. А теперь давай по порядку: в браке я никогда не был. На тот момент, когда мы с тобой познакомились, я был свободен точно так же, как и сейчас, — сообщает твердым уверенным тоном, но у меня воздух застревает в горле от возмущения оттого, настолько нагло мне врут, глядя в глаза.

— А Славу, видимо, вы в капусте нашли сразу восьмилетним на прошлой неделе?! — бросаю ему прямо в его офигевшее лицо.

У Угрюмова брови взлетают вверх, а уголки губ дергаются в короткой улыбке, которую он не может сдержать.

— Нет. Просто та «капуста» никогда не была моей ни официально, ни полуофициально, а «аист»… — проводит пятерней по затылку, ероша волосы, — забыл зачехлиться, — его и без того высоко поднятые брови выразительно дергаются.

С секунду хлопаю глазами, переваривая услышанное.

Сглотнув, чувствую, как щеки заливает отборным бордовым оттенком. Неловко-то как от таких откровений…

— Так что не надо приписывать мне дополнительных грехов, Афина Робертовна, — снова став серьезным, холодно произносит Михаил. — Я, может, и не самый положительный человек на этой планете, но обманывать жену с годовалым ребенком на руках, пока катаюсь по командировкам, точно бы не стал.

— Вы не можете этого утверждать. У вас ведь никогда не было жены, — бормочу, уже не так уверенно отстаивая свое видение ситуации.

Мне сложно быстро принять новую информацию об Угрюмове. Я привыкла думать о нем плохо за последнюю неделю. В какой-то степени так мне даже было легче. Ведь если он черное, то я белое, правда? И за ситуацию, произошедшую с нами семь лет назад, несет ответственность только Миша — мой персональный обманщик и злодей. Но реальность, как обычно, оказывается сложнее, чем я себе нарисовала.

— Может быть, поэтому никогда и не было, — пожимает плечами Угрюмов, пряча руки в карманах домашних штанов, — если уж обещать «и в горе, и в радости до конца своих дней», так качественно исполнять, верно?

— А вам это не нужно… — тихо договариваю за него я.

— Скорее не встретил ту, ради которой хотел бы исполнять… — глядя мне в глаза, отзывается он.

И надо бы увести взгляд, а я почему-то не могу.

Смотрю на него, и всё наше короткое, но такое яркое для меня, почти сказочное прошлое проносится между нами, оставляя тихую грусть и горьковатый осадок. Не встретил. Да и я не стал той самой, особенной.

Это немного больно и капельку обидно, но разве Миша в этом виноват?

Вздохнув, откашливаюсь, убирая лишнюю хрипоту и с трудом переходя на спокойный деловой тон:

— Ясно. Так что по поводу моей работы? Вы меня уволите?

— За что? — непонимающе хмурится Михаил.

— Ну… за… — неопределенно кручу пальцем в воздухе. Я и сама четко не понимаю, за что именно меня увольнять. Вдруг ему теперь рядом со мной находиться неприятно, но вслух такое предположить не решаюсь.

— Может, это ты теперь хочешь уволиться? — предполагает Угрюмов. — Имей в виду, няня нам по-прежнему нужна, тем более сейчас, когда Слава болеет, а тебе, насколько я помню, деньги. Правильно?

— Да, нужны, — признаю со вздохом.

— Отлично. Значит, всё сходится, — криво улыбается Миша.

Это как понимать? Мы заключили перемирие?

***

Взглянув на градусник, убеждаюсь, что температура в норме.

— Ну вот, теперь мне пора, — сообщаю Славке.

— Ну не-е-е-ет… — капризно тянет он, подняв ко мне ясные глаза, — давай еще померим, я чувствую, что температура поднимается, — прикладывает ладошку ко лбу. — Вот, уже поднялась! — театрально трясет в воздухе рукой, будто ошпарился.

Улыбаюсь.

— Ты же хотел, чтобы я поскорее ушла и оставила вас с папой вдвоем, — напоминаю ему.

Поджав губы, Слава опускает лицо и с грустью смотрит на Стива, скелета, Крипера и Алексу, которых мы связали. Между прочим, Крипера Славка связал сам. Он впервые в жизни держал в руке вязальный крючок и пряжу.

Я не знала, чем его занять. У Славы поднялась высокая температура, и пока мы ждали действия жаропонижающего, я перепробовала всё, чем можно было бы его отвлечь, но младший Угрюмов настолько вредничал, что довел меня до отчаяния. И тогда я решила его игнорировать. Достала пряжу, спицы, крючок и начала вязать. Это был шарф, который заказала моя постоянная клиентка.

В ВК у меня есть своя группа. Там я выкладываю фото вещей, которые вяжу. Чуть больше года назад я стала принимать заказы. Их немного, но в каждый я вкладываю частичку сердца и души.

Когда Славка увидел, чем я занимаюсь, заинтересовался — глаза заблестели, щеки сдулись. Я предложила ему попробовать поработать крючком, и у него получилось.

— Уже поздно, мне правда пора домой, — говорю мягко, бросив взгляд на окно, за которым стемнело.

У Угрюмовых я провела почти весь день. После нашего разговора с Мишей между нами установился нейтралитет. Исключительно рабоче-деловые отношения, о которых договорились. Я стараюсь контактировать с ним только по необходимости, он же… не перестает за мной наблюдать. Молча и без проявления эмоций, но один раз мне удалось заметить его улетевшие к макушке брови, когда я надела запасные колготки с кошачьими мордами на коленях.

— Но мы же собирались связать мир Майнкрафт! — канючит Славка.

— И мы обязательно свяжем! — заверяю его. — Для этого у нас будет достаточно времени. Завтра в восемь утра я уже буду у тебя, — подмигиваю ребенку.

С его отцом мы обусловились, что пока Слава на больничном, я провожу с ним весь день ровно до возвращения Миши с работы.

Мальчик делает длинный страдальческий выдох и покорно тащится провожать меня в коридор.

К Михаилу в спальню не захожу — я твердо решила свести наше общение до максимально возможного минимума и ограничить его исключительно рабочими моментами. И то, что теперь я постоянно чувствую на себе преследующий меня Угрюмовский взгляд, лишь укрепляет меня в этом решении.

Когда присаживаюсь на банкетку, чтобы обуться, слышу короткий звук входящего сообщения.

Открыв сумку, достаю телефон и смахиваю с экрана блокировку.

На дисплее висит уведомление. Улыбаюсь имени отправителя.

Феликс Иванович: Добрый вечер, Афиночка! Исключительно замечательные новости! В пятницу я буду рад видеть Вас на моей премьере. Новый взгляд и нестандартная трактовка знаменитой оперы «Евгений Онегин». Билеты на 2 персоны прилагаются. С уважением и наилучшими пожеланиями, ваш покорный слуга Феликс.

«Добрый вечер, Феликс Иванович. Спасибо, мне очень приятно!» — быстро набираю ответ и поднимаю взгляд на Славу, подпирающего худеньким плечом стену.

— Слав, пойдешь со мной в пятницу в театр? — предлагаю.

Мама с крестной не смогут, у них с еще двумя «девочками» пятница — священный банный день.

Глаза ребенка сначала радостно вспыхивают, а потом также стремительно тухнут.

— Я же болею, — скорбно вздыхает он.

— Да. Но теперь у тебя есть мотивация — выздороветь до пятницы, — подмигиваю мальчишке.