22. Битва за шубу и честь работника филармонии

Афина

— Это несправедливо! Один день ничего не решит! — возмущается Славка. Под подошвами его ботинок хрустит снег, пока мы неторопливо бредем по нарядно украшенной улице вдоль широкого проспекта.

Завтра первое декабря, первый день зимы — и приближение обожаемого мною праздника становится всё более ощутимым. Новый год буквально во всём — в пестрящих витринах магазинов, в каждой снежинке, в запахе мандаринов и в огоньках гирлянд.

— Еще как решит, — отвечаю ребенку. — Ты уже много пропустил, пора наверстывать учебу.

Я утрирую. За четыре пропущенных дня мы со Славкой старались не отставать от программы и выполняли всю домашнюю работу. Не без труда, разумеется. Иногда с уговорами, иногда с капризами и недовольством, через «камень, ножницы, бумага», но всё же чаще нам удавалось находить компромисс без трепа друг другу нервов.

Вообще-то за проведенное вместе время мы неплохо поладили, хоть Славик и не признает этого. Мы связали мир Майнкрафт, прочитали две новые книги, а еще младший Угрюмов заставил меня завести аккаунт в Бравл Старс, чтобы сыграть вместе. И теперь, стыдно признаться, но мне есть чем заняться в общественном транспорте.

Приходить в дом Угрюмовых мне было комфортно, да и дни с понедельника по четверг пробежали как-то уж слишком быстро, и скучать ни мне, ни Славке не приходилось.

Во вторник, когда мой подопечный стоял весь день на ушах, попросил добавки за обедом, а температура стабильно держалась на уровне нормы, стало понятно — ребенок выздоровел. Встал вопрос — куда и когда идти выписываться. Оказалось, что Слава ни к какой поликлинике по месту жительства не прикреплен, да и медицинский полис у него только московский. В итоге оставшуюся часть вторника я посвятила оформлению документов, но получить полис мы так и не успели, поэтому сегодня ходили в частную клинику, где педиатр великодушно разрешила Славке завтра, то есть в пятницу, идти в школу. Он, разумеется, против, но кто б его слушал!

— Меня не было в школе всего четыре дня, — аргументирует парень. — Ничего бы не случилось, если бы я пришел в понедельник.

Факт. Но…

— Слава, пока мы с тобой были на больничном, мои ребята, с которыми я занимаюсь в Центре, успели очень соскучиться по занятиям. Они ждут меня, — сообщаю предельно доходчиво и мягко.

Мне пришлось перекроить расписание, и теперь всю следующую неделю в Центре я буду работать в режиме нон-стоп. Это не пугает, ведь те деньги, которые Угрюмов-старший заплатит за сверхурочную работу, мне очень нужны. Очень! Через две недели суд. Последний в этом году. Адвокат, которого я нашла, пальцем не шевелит, и я надеюсь, что вид денежных купюр заставит его зашевелиться.

Изо рта вырывается облачко пара, когда глубоко вздыхаю — тема квартиры и ситуация в целом как кирпич, привязанный к ноге.

— А ты соскучилась? — пнув попавшийся на пути тугой грязный снежок, спрашивает Славка.

— Я? По кому?

— По ребятам из Центра.

— Конечно. Ведь они мои друзья.

— А когда ты перестанешь к нам приходить, по мне ты не будешь скучать?

Опускаю голову и смотрю на Славика.

Почувствовав на себе мой взгляд, он поднимает лицо, на которое тут же нападают хулиганки-снежинки. Устраиваются на кончике его аккуратного носа, на светлых ресницах и румяных щеках.

— Все еще хочешь, чтобы я перестала к вам ходить? — выгибаю брови.

Я была уверена, что конкретно этот вопрос уже сам собой закрыт.

Однако, я удивлена, что он до сих пор стоит ребром.

— Я же на каникулах уеду к маме. Поэтому тебе не нужно будет к нам приходить… И скучать тоже не нужно, потому что мы — не друзья.

Мне показалось или я действительно услышала в его словах грустинку?

— Но ты же вернешься? — уточняю, натянуто улыбнувшись.

Сердце внезапно царапает, и где-то посередине между ребрами тоскливо и болезненно ноет.

— Я не знаю, — Славка пожимает плечами. — Может быть, я останусь жить с мамой и дядей Вадимом, — произносит едва слышно.

И столько детских искренних, самых настоящих и неподдельных эмоций в его голосе, что во мне начинают звенеть какие-то хрустальные трепетные колокольчики.

Поддавшись порыву, я останавливаюсь. Беру Славку за руку и сажусь перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Эй… — смотрю в искрящуюся голубизну его глаз, — как бы там ни было, у нас еще целый месяц, за который мы успеем сделать столько всего интересного! А потом… — я обвожу взглядом круг лица, которое в шапке выглядит мило детским, — я буду по тебе скучать, потому что ты, — касаюсь указательным пальцем кончика его носа, — как бы тебе того не хотелось, мой самый лучший друг! Хоть и самый вредный! Хоть и знаю, что ты уже взрослый и крутой пацан, которому не нужны все эти девчачьи сопли, но я очень-очень-очень сильно буду по тебе скучать. Тебе назло! — показываю ему язык и ловлю в ответ закатанные глаза Славки.

Подавив улыбку и приняв наигранный суровый вид, заявляет:

— Все равно мы не друзья.

— Как хочешь, — пожимаю плечом я и поднимаюсь с корточек.

Я знаю, что на новогодние праздники Славка уедет в Москву. Не специально и совершенно случайно я услышала об этом, когда он разговаривал с мамой по телефону. В течение четырех дней они часто созванивались, общались иногда долго, иногда перекидывались парой фраз.

Я не спрашивала, но Слава сам рассказал, что его мама и младшая сестра живут в столице, и он тоже там жил, пока папа его не забрал, потому что дядя Вадим, папа маленькой Ариши, очень злой и сильно ругается.

Когда я об этом думаю, во мне столько всего противоречивого поднимается, что мысли путаются, хотя теперь в них нет пустот, которые имелись от неведения ситуации в целом.

Миша забрал Славу, потому что дядя Вадим злой и сильно ругается…

Признаться, удивительно, что, наступив на горло и задвинув за спину эгоизм, Угрюмов взял на себя ответственность за ребенка.

Я бы не хотела подсвечивать ему нимб над головой и петь дифирамбы, но стоит отдать Мише должное.

Мысли о нем тревожат сердце. Задевают его словно смычком, вынуждая вибрировать.

Я избегаю его. Убегаю из квартиры сразу, как он приходит с работы. Дежурно отчитываюсь за проведенный день, сдаю пост и уношусь, сверкая пятками. Конечно, мои побеги не остаются незамеченными Угрюмовым, который вместо «до свидания» уже два дня как провожает меня ехидной фразой «даже чаю не попьете?!».

Но какой может быть чай?

Нет! Мне нужны с ним чисто деловые отношения. А то, что щемит в груди при виде него, то, что вижу, как он рассматривает меня, и от этих взглядов я газированными пузырьками наполняюсь, так это мои проблемы.

Это снова только мои проблемы.

— Ина! — успеваю услышать Славкин предостерегающий возглас прежде, чем мимо меня проносится тонированная иномарка и обдает грязной слякотной жижей с ног до головы.

Я даже ни пискнуть, ни возмутиться не успеваю.

Стою, как оплеванная, и хлопаю глазами в то время, как моя любимая шуба из альпака пропитывается грязью.

— О-о, черт! Не-ет… — страдальчески закатываю глаза, бегло осмотрев масштабы катастрофы.

— Дурак! — возмущенно бросает Славка вслед уже улетевшей машине, пока я распахиваю сумку в поисках влажных салфеток.

Они точно где-то были, но найти маленькую пачку салфеток вот так навесу в моем бауле, которому бы позавидовала и Гермиона с ее волшебным мешком, не представляется возможным.

Сдавшись, я опускаю сумку прямо на ближайший сугроб и, присев на корточки, начинаю ворошить ее содержимое.

От усилий и беспомощной обиды даже жарко, и я заодно расстегиваю заляпанную шубу.

— Тебе надо вытереться, — замечает Слава.

— Спасибо, кэп, — хмыкаю, шутливо отдавая Славе воинское приветствие.

В ответ он улыбается, демонстрируя щербинку от выпавшего вчера зуба.

— У тебя есть салфетки? — участливо интересуется.

— Вот ищу… — киваю на сумку, которую потрошу.

— Давай я сбегаю и принесу?! — предлагает.

— Куда?

— Да вон… — поднимает руку, — пышечная. Я сейчас!

Ничего не успеваю сказать, как Славик стремглав несется к ларьку с пышками и кофе.

— Спасибо! — кричу ему вслед.

Он оборачивается и прикладывает ладонь к виску, отдавая приветствие мне и улыбаясь до ушей, но через секунду его глаза внезапно испуганно округляются, а рот распахивается в крике:

— Ина! — Смотрит куда-то мне за спину.

Толком даже голову повернуть не успеваю, как что-то огромное и лохматое буквально сносит меня с ног, валя в сугроб.

Падаю в снег лицом.

Ледяная вода обжигает, мгновенно забиваясь в нос, рот и глаза. Сверху в ухо лезет что-то шершавое и мокрое, обдавая горячим вонючим дыханием. На спину падает туша и активно трется об меня!

О, боже!

В панике пищу и барахтаюсь, пытаясь приподняться. Кое-как разлепив веки от снега, с ужасом смотрю на шерстяные лапы, до жуткого похожие на рукава моей собственной шубы. Будто ее брат-близнец решил на меня напасть.

— Уйди! Уйди! Фу! — тонким голосом кричит рванувший ко мне Славка.

— Слав, не подходи! — испуганно сиплю я.

Кто его знает, что на уме у этой огромной собаки!

Мне так страшно, что я даже не могу это осмыслить.

Пес словно мохнатый телок. И прямо сейчас он, наседая сверху, радостно вылизывает мне ухо. Так потом вкуснее меня съесть?

— Ф-фу! Кыш! Фу! — дрожащими руками пытаюсь его оттолкнуть, но вместо этого собака, нюхнув мою шубу, с радостным лаем вцепляется в рукав! И тащит!

— Марли, нет! Брось каку! — громко рыкает незнакомый мужской голос.

Каку? Это альпак с окрасом зебры, но без привычных белых полос!

Пес резко поднимает морду вверх.

Я рывком, сгруппировавшись, буквально выпрыгиваю из-под него на четвереньках. Но… не в целости и сохранности, а без рукава. О, нет…

— Марли, ко мне! — орет гигантскому бобтейлу какой-то дедушка с палочкой в паре метров от нас.

Пес радостно прыгает к нему, держа мой несчастный рукав от любимой шубы в зубах.

— Отдай! — орет Слава, кидаясь за собакой. — Отдай! Это наш рукав!

— Марли, ну как так?! Ты чего, старик?! Фу, отдай! — дедушка пытается вырвать из пасти собаки рукав. Но Марли упрямо рычит и не дает, задорно виляя хвостом, который по виду разве что расцветкой отличается от рукава моей шубы.

Он, что ли, меня с подружкой перепутал?

Осматриваю свою любимую бобтейл-альпак-шубу и на глазах слезы набухают. От моей шубки стались только лохмотья воспоминаний!

— Извините, бога ради! Он обычно никогда и никого не трогает. Мухи не обидит! — заверяет меня подошедший ближе дедушка.

Конфискованный у пёселя рукав держит Славка.

— Давайте я оплачу? — предлагает хозяин Марли, но я кошусь на его старые поношенные ботинки, потом на худую куртку и отрицательно мотаю головой.

— Ничего не надо, — бормочу расстроенно.

— Извините еще раз. Марли, пойдем, получишь у меня дома! Наказан! — ворчит дедушка и уходит, продолжая бурчать на свою довольную жизнью, лохматую собаку.

— Давай помогу. — Подбегает ко мне Славик и тянет за руку из сугроба.

С трудом, кряхтя, поднимаюсь.

Ощущение, будто по мне стадо этих бобтейлов пробежалось, а не один.

Еще раз внимательно себя оглядываю, подмечая пошедшие огромными стрелками оранжевые колготки, никуда не девшиеся грязевые пятна, добавившиеся к ним мокрые следы снега и, как вишенка на торте, разорванную шубу, словно вставшую дыбом от всего произошедшего.

— Мда-а-а, — тянет Славка, почесывая затылок через шапку.

Представив, как выгляжу со стороны, я захожусь смехом, а через секунду ко мне присоединяется Славка.

Хватаемся с ним за животы — смешно до слез!

— Нет, ну ты ему точно очень понравилась! — смеется Славик.

— Ага, хотел меня домой пригласить, за руку взял! Джентльмен! — подтверждаю.

— Ну руку он почти домой притащил, — трясет Славка отобранным у собаки рукавом. — Еле отбил!

— Да уж, — усмехаюсь. — Ладно, пошли домой, — обнимаю младшего Угрюмова за плечи и разворачиваю к нашему подъезду. Какое счастье, что это все произошло не где-нибудь далеко, а практически рядом с домом. — Знаешь, теперь я уверена, что ты — самый настоящий друг, что бы ты там не говорил.

— Это почему же? — вскидывает он голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Только настоящий друг кинулся бы спасать мой рукав, — торжественно заявляю. — Друзья никогда не оставят в беде.

— А. Ну это да, — серьезно кивает Слава, — наверное, ты права.

***

Когда вставляю ключ в дверной замок, чтобы попасть в квартиру Угрюмова, понимаю, что заперто на внутренний.

Миша дома? Так рано? А который час?

Вновь быстро оглядываю себя и то, что еще пару минут назад мне казалось до слез смешным, сейчас воспринимается катастрофой!

Я как пугало! Нет… Как пугало, которое вначале подрали коты, а потом обгадили вороны!

— О, папа уже дома! — радостно вскрикивает Славик, поняв, почему ключ не поворачивается, и успевает дотянуться до дверного звонка раньше, чем я морально подготовиться предстать в таком виде перед его отцом.

Еще и дверь, как назло, практически сразу открывается. Нараспашку. И Миша застывает на пороге, вперив в меня округлившийся взгляд, в то время как его брови медленно решают переехать поближе к темечку.

— Приве-е-ет! — Славик машет ему моим рукавом и первым переступает порог квартиры. — Меня выписали, дали справку и завтра в школу, — бодро сообщает, принимаясь разуваться.

— А вы дрались, что ли, за справку? — хрипит Михаил, продолжая внимательно меня разглядывать.

— Что? — не понимает Слава, а потом замечает направление отцовского взгляда и беспечно смеется. — Нет, просто Ина понравилась Марли.

— Не знал, что сейчас таким образом парни подкатывают к девушкам… — хмыкает Угрюмов.

Славка хохочет.

— Пап, Марли — это большая собака. Ему понравилась шуба Ины, — объясняет он.

— А-а-а… — тянет Миша, переваривая информацию, и в его глазах начинают сверкать смешливые искры, — а вы не хотели ее отдавать? Такая шуба и самой нужна, да, Афина Робертовна?

— Да. Пришлось побороться, — гордо вздергиваю подбородок, следом за Славой переступая порог квартиры. — Пропустите? — смеряю Мишу холодным взглядом, так как он своей немаленькой фигурой весь проем загородил.

— Надеюсь, в битве за шубу вы не пострадали? — игнорирует он мою просьбу, отчего приходится протискиваться, даже пару раз задев собой этого невозможного человека.

— Не переживайте, — заверяю Мишу, присаживаясь на банкетку.

— Уверены? Уколы от бешенства ставятся в течение суток, — выгибает он бровь.

— Боитесь, что покусаю? — копирую его мимику, стряхивая с плеч несчастную поверженную альпаку, которую Миша тут же ловко подхватывает.

— Зная вас, Афина Робертовна, можно всего ожидать, — расплывается в ехидной улыбке.

Я вспыхиваю как спичка от возмущения, но проглатываю, решив не препираться дальше. Вместо этого подхватываю сумку и направляюсь в ванную, чтобы переодеть колготки. Хорошо, что запасные у меня всегда с собой.

Дождавшись, пока Слава помоет руки и ускачет на кухню, закрываюсь в уборной.

— И как же вы поедете домой, Афина Робертовна? — кричит мне Миша из коридора.

— На двадцать девятом автобусе, — отзываюсь из ванной.

— Я имею ввиду — без рукава! — громко хмыкнув, поясняет он.

Черт. Зависаю, наполовину натянув розовые с радугой колготки.

Действительно, как?

— Вызову такси! — кричу в ответ после паузы.

— Я дам вам свою куртку.

— Спасибо, — выхожу из ванной и тут же ловлю заинтересованный взгляд Михаила на своих ногах.

Мне кажется, рассматривать разные узоры колготок стало для него каким-то фетишем, который он даже не пытается скрывать. И, стыдно признаться, но я слабовольно потакаю Угрюмову в этом, теперь нося исключительно вязаные платья собственного производства.

Вот и сейчас взгляд Миши настолько осязаемый, что мне становится душно, и я начинаю суетиться, побыстрее обуваясь.

— Опять убегаете? — хмыкает Михаил, кладя рядом со мной на банкетку черный пуховик, который вполне сойдет мне за пальто и походную плащ-палатку.

— Мне пора, — киваю. Смотрю своему работодателю в переносицу, избегая смотреть в глаза. Достаточно его пристального внимания, которое ощущается точечными ожогами то тут, то там по всему телу. — Михаил Михайлович, хочу напомнить, что завтра вечером мы со Славой идём на оперу, — глухо сообщаю, вставая с банкетки, — сразу после школы.

Угрюмов хмурится, демонстрируя глубокий мыслительный процесс.

Хорошо, что напомнила, ведь у Миши такое выражение лица, будто он впервые слышит эту информацию, хотя еще в понедельник дал одобрение на наш со Славкой санкционированный поход в театр.

— На «Евгений Онегин», — облегчаю ему задачу. — В понедельник вы были не против.

— Понял. Точно. Онегин, — кивает Угрюмов и, когда я открываю рот, чтобы попрощаться, его выражение лица снова приобретает вид задумчивости, с которой произносит: — Не понял. А почему вы со Славкой? То есть вы идете вдвоем?

— Да, — отвечаю я, не совсем понимая к чему он клонит.

— А я?

Хлопаю глазами.

Он? С нами? С чего вдруг? В понедельник у него не было такого пылкого желания.

— Но у меня только два пригласительных. Мой знакомый подарил мне…

Телефонная трель, доносящаяся из сумки, обрывает меня на полуслове.

Сунув руку в наружный карман, извлекаю телефон и смотрю на экран.

— Это как раз он… — бормочу и веду пальцем по дисплею, принимая вызов. — Феликс Иванович, здравствуйте. Я вам через минуту перезвоню, хорошо?

— Конечно-конечно, душа моя, — звенит в трубке Феликс. — Не смею вас беспокоить, Афиночка… — и отключается.

— То есть вы ведете в театр моего сына вместе с каким-то незнакомым мне мужиком, который передал вам на хранение «свою душу»?! Он что, Кощей? — едко интересуется Угрюмов таким тоном, будто следующим предложением обвинит меня в измене Родине.

С какой стати он вообще так со мной разговаривает! Хам!

— Он работник филармонии. В пятницу у него премьера, — гордо отбиваю я, заворачиваясь в мужскую куртку, как сосиска в тесто.

Кошмар, в ней, если что, реально можно на улице ночевать.

Какой у Михаила размер?

— Работник филармонии? Гардеробщик? — суживает глаза в то время, как мои наоборот широко распахиваются от возмущения. Хам в квадрате!

— Ну знаете, Михаил… Михайлович… — чувствую, как закипаю. — Представьте себе, мне способны подарить билеты не только гардеробщики, но и настоящие служители искусства! Хотя Вам, конечно, этого не понять!

— Покажите мне эти билеты, — твердо требует.

— Это еще зачем? — не понимаю я.

— Хочу убедиться, что вы действительно идете в театр, а не едете с моим сыном рабами в Арабские Эмираты.

Хам в кубе!

— Ну хоть на рабыню, по-вашему, сгожусь — и на том спасибо, — цежу сквозь зубы и дрожащими пальцами пересылаю Угрюмову билеты.

— Благодарю, — кивает мне с убийственным спокойствием.

Ухожу.