23. Ценитель высокого искусства

Михаил

— Извините. Прошу прощения… — разбрасываюсь извинениями, пока протискиваюсь между коленками зрителей и спинками кресел. — Простите, — дергаю застрявшей в проходе ногой.

— Какая невоспитанность! — фыркает женщина и, развернув колени в бок, приподнимается, чтобы пропустить меня к моему месту. Судя по всему, мне «повезло», и она моя соседка. — Приходить надо заблаговременно, чтобы потом не мешать другим, — высказывает она мне, а в зале, между прочим, ни я один, кто после третьего звонка ищет свое место. Еще даже свет не погасили, так что я практически вовремя. — Какое неуважение!

Ну начинается…

Никогда не любил эти чванливые сборища. Лучше бы этот Филимон или как его там билеты на футбол подогнал.

Бросаю на дамочку оценивающий взгляд — бордовое бархатное платье до пят, воротник из благородного соболя на шее и заколка в волосах в виде микроскопической шляпки с сеточкой как у старухи Шапокляк. Брови подведены жирным черным карандашом, а на губах — ядерное бордо. Выглядит как те, кто ходит в театр, чтобы во время антракта коньячка в буфете жахнуть, и за храм искусства глаза тебе выцарапает, так что я предпочитаю промолчать, а не вступать с ней в бесполезную полемику.

— Премного благодарен, — киваю ей, наконец добравшись до своего места и утрамбовав зад в сиденье, как в деревянный ящик. Мои колени врезаются в спинку впереди стоящего кресла — как раз того, на котором сидит Афина. Слева от нее Славка, справа — какая-то тетка. Филимона не наблюдается, поэтому довольно откидываюсь на спинку своего кресла.

Мне повезло, что чудом нашлось свободное место, еще и так близко к моим театралам. Зал набит под завязку. Осматриваюсь. Некоторые даже с цветами пришли. О, как все серьезно.

Снова перевожу взгляд на затылок Афины. Отклоняюсь чуть левее и вижу в ее руках букет из разных цветов. Нормально. Филимону, что ли?

Стиснув челюсть, думаю о том, что надо было бы для работника искусства прихватить гвоздики. Две.

Ебитовна с моим малым оживленно шепчутся, рассматривая программку и совершенно не обращая на меня внимание.

Даю себе пару секунд и разглядываю Мишину Афину Робертовну, оставаясь инкогнито. Сегодня она совершенно другая, и я подвисаю на каждой мелкой детали. Темные блестящие волосы собраны наверх в элегантный пучок. Залипаю на гибкой открытой шее с парочкой хрупких выпирающих позвонков и милых завитков по линии роста волос. В ушах тяжелые малахитовые сережки под старину. Вырез кремового атласного платья, в котором, вытянув шею, как похотливый гусь, я могу рассмотреть верхние полушария полной груди.

Афина Робертовна, ну какая она у вас, м-м-м! И не стыдно прятать такие формы? Я ваши аляпистые вязаные платья распущу к чертовой матери. Это просто преступление — такое богатство от страждущих скрывать.

А я внезапно страждущий, да…

Я и сам не понимаю как, почему и когда успел. Тянет с болезненной силой к этой странной девчонке, любящей наряды, как на детский утренник, и летающей где-то в ванильных облаках. Может, потому что прошедшие дни Афина подчеркнуто меня избегает, зажигая в крови давно не испытываемый азарт.

У меня давно не было женщины. Решить этот вопрос не сложно, тем более, когда тебе так открыто в этом помогают. В отделе маркетинга есть девочка хорошенькая. Я точно в ее вкусе, на блузе пуговицы, которые она чуть не потеряла прямо перед советом директоров, красноречиво об этом намекнули. Но у нее колготки скучные, а у меня с недавнего времени к лебедям шизанутый интерес.

— Молодой человек, уберите локоть, — подавшись ко мне, шепчет соседка и спихивает мою руку с подлокотника.

— Это ваш подлокотник? — интересуюсь у нее шепотом.

— Разумеется! — оскорбленно выпучивает глаза леди в соболях. — Ваш вон тот, — указывает на второй подлокотник.

— То есть я на один подлокотник должен положить два локтя? — задаю, как мне кажется, резонный вопрос, но соседка считает иначе. Ее ноздри раздуваются, а выражение лица такое, будто я обесчестил этот храм искусства.

На периферии зрения вижу, как рука Афины взлетает, и она начинает активно кому-то махать букетом.

Прослеживаю за направлением ее взгляда. Траектория ведет на сцену, и я замечаю, как из оркестровой ямы торчит мужская башка и поднятая рука, которая машет.

Вытягиваю шею, удлиняюсь.

— Слав, смотри, вон Феликс нам машет, — чуть склонив голову, Робертовна сообщает моему сыну.

То есть… то есть вот это тип с зализанными на бок патлами тот самый работник искусства? А я думал, он сегодня на сцене петь будет…

Присматриваюсь.

Закрученная до этого пружина смутной ревности отпускает, а по телу разливается ядовитое веселье. Что за мамкин птенчик-переросток с красной огромной бабочкой, которую будто сорвал с подаренного щенка, и в пугающе веселом клетчатом пиджаке?

Хотя… Может, Афине вот такие противозачаточные сочетания и нравятся. Хмурясь, склоняю голову набок. Кошусь на нее. Она улыбается этому длинношеему, узкоплечему хмырю так, будто он ей только что "Бентли" подарил. А мне в глаза ни разу за неделю не взглянула.

Филимон-или-как-его-там с бантом на шее, сгорбившись, смущенно смеется как хорек, и, подняв кверху треугольник, пару раз приветственно стучит по нему с довольным видом.

Мои брови взлетают на лоб. Я ему скрипку или на худой конец виолончель напророчил, а он… повелитель треугольника?!

К моему ужасу, Славка тоже начинает активно махать Филимону, будто старого хорошего знакомого увидел, и меня неожиданно такое зло распирает, что не сдерживаюсь, когда, подавшись вперед и коснувшись носа волос Афины, произношу:

— Забыл купить для Феликса гвоздики. Он же не расстроится?

Афина вздрагивает и резко оборачивается в тот момент, когда свет в зале гаснет.

Вопрос так и замирает на ее удивленном лице, потому что Славка задает свой первым:

— Папа?! Ты тоже тут? — возбужденно вспыхивают его глаза.

— Как можно пропустить Онегина в новой обработке? Я ни одной премьеры не пропускаю, — выдаю высокопарно, подвисая на широко распахнутых от удивления глазах Афины, которые сегодня особенно выразительные. На ее лице нежный макияж с акцентом на глазах и пушистых ресницах.

— А как вам постановка «Женитьба Фигаро» в прошлом месяце? — внезапно вмешивается леди в бордо.

— Женился и женился, что тут обсуждать, — раздраженно ворчу в ответ я.

Кажется, тетка артикулирует «хам», однако я продолжаю разглядывать Робертовну, как раз в этот момент нервно облизывающую полные губы.

— Как неожиданно, Михаил Михайлович, — бормочет она.

— Пап, а почему ты сидишь не с нами? — чуть обиженно уточняет Славка, вывернув шею.

— Ваш работник искусства билет зажал, — скорбно вздыхаю.

— Мужчина, вы всю постановку собираетесь разговаривать? — внезапно интересуется женщина рядом с Афиной, поворачиваясь ко мне. — Вы не видите, что опера уже началась?

И в самом деле, как только она задает этот вопрос, оркестр разражается первыми аккордами, заглушая смущенное «извините» Афины.

Тяжелый занавес медленно разъезжается в стороны, открывая нам сцену. И тут я понимаю, почему постановку объявили как альтернативную — действие происходит в современных реалиях. На сцене возделывают огород две дородные дамы в жилетках-фуфайках, цветастых шерстяных кальсонах и красных резиновых сапогах на фоне покосившейся дачи с пристройками вразнобой и гальюном на улице. Судя по тому, как эти дамы машут лопатами, они копают картошку. На заднем фоне поют женские голоса, намекая, что соседи-дачники заняты тем же самым.

Рассматриваю аляповатые дачные костюмы актрис.

Мда, Татьяна уже не та…

Наклоняюсь вперед и, прежде чем прокомментировать происходящее на сцене, быстро вдыхаю запах, исходящий от волос няни моего сына. Тонкий, изящный, филигранный.

— Афина Робертовна, вы у них костюмером не подрабатываете? — шепчу куда-то ей в шею, отчего она передергивает плечами, а потом поворачивает голову. Киваю на одну из актрис, — кажется, те желтые кальсоны я точно видел на вас, — подкалываю.

С щекочущим удовольствием наблюдаю, как пухлые губы Ебитовны возмущенно складываются в идеальное «О», а ноздри обиженно вздрагивают.

Ей так идет беситься, кто бы знал!

— Простите, но нет. Я свои кальсоны никому не даю. — Прошипев, отворачивается к сцене.

— Никому? Забавно, ведь у меня уже две пары ваших колготок, — сообщаю самодовольно.

— Почему две? — не выдержав, снова чуть склоняет ко мне голову, — ну первые помню, а вторые порванные я выкинула, — перечисляет, а через секунду поворачивается ко мне и охает шокировано и немного громче, чем нужно: — вы что, полезли в мусорку за моими колготками?!

Вообще-то они сверху лежали, никуда лезть не пришлось.

— Можно вести себя тише?! — фыркает соседка в соболином воротнике. — Возмутительно!

Перевожу взгляд на нее.

— Простите, — прикладываю ладонь к груди и мне достается презрительный взгляд.

Дальше какое-то время сидим, не переговариваясь. Я боюсь лишний раз потревожить возмущенно пыхтящие рядом «соболя», не шевелюсь и дышу через раз.

Смотрю на сцену — там поют и поют. Я едва различаю о чем, но и не собираюсь особо понимать, а вот губы моей соседки увлеченно движутся — она безмолвно подпевает всем, даже мужику, который через десять минут появляется на сцене. С ним еще один. Подозреваю, один из них точно Онегин.

Оба одеты прилично, в деловых костюмах, при галстуках, портфелях и начищенных до блеска ботинках — не то, что те две деревенские клуши на грядках.

Я оживляюсь. Ну вот, стоит мужикам появиться, так сразу веселее становится. Даже эти огородницы лопаты побросали и резиновые сапоги поправляют.

«Соболя» тоже приосанились. Тетка, встряхнув запястьем, подносит театральный бинокль к глазам, когда один из мужиков затягивает:

— Mesdames! Я на себя взял смелость привесть приятеля. Рекомендую вам. Онегин, мой сосед, — распевает, судя по всему, Ленский.

Огородницы, взволновавшись, кудахчут, игриво поглядывая на «соседа». Тот смотрит оценивающе и одновременно свысока.

Бордо рядом со мной елозит в кресле.

— Я очень счастлив! — кланяется мужик, который Онегин, и зал начинает ему аплодировать.

Ни хрена себе авторитет. Три слова протянул, а сколько оваций.

Одна из дев, вероятно, Татьяна, смущается окончательно.

— Ну все, поплыла девка от приличного мужика, — довольно констатирую я, снова подаваясь к Афине.

— Ну да, наивная еще девочка, — вздыхает она, — не знает, что с виду самые приличные — в итоге самые козлы, — и выразительно косится на меня.

— Что вы имеете в виду? Это какой-то намек? — выгибаю бровь.

— Факт, — улыбнувшись, артикулирует и отворачивается.

— Да как вам не стыдно? — шипит соседка. — Сколько можно? Я на антракте пойду в администрацию!

Снова театрально прижимаю ладонь к груди.

— Меня от эмоций переполняет! Не могу держать всё в себе, — делаю страдальческое лицо.

— Сходите в туалет, — советует леди в бордо.

— Па-ап, тш-ш-ш, — шепотом просит Славик.

Киваю и затыкаюсь, пытаясь вникнуть в происходящее на сцене и не уснуть.

Поднеся кулак к губам, зеваю, слыша недовольное сопение справа от себя.

Веки тяжелеют, и мне едва удается держать глаза открытыми, но ситуацию спасают барышни в разноцветных ярких одеждах, которые все как на подбор из старого бабушкиного сундука. Они встают в хоровод и, затянув довольно динамичную песню, пускаются в пляс.

«Кажется, на деревню водку подвезли», — хмыкаю про себя я, наблюдая за вакханалией на сцене, апогеем которой становится то, что мой добрый знакомый Филимон вылезает из оркестровой ямы прямо на сцену, держа в руках две огромные медные тарелки.

— Феликс будет солировать! — возбужденно объявляет Славка, будто в этом что-то невероятное.

Ба-ам-м-м!!! На весь зал…

От звонкой боли в ушах чуть на месте не подпрыгиваю.

Бам-м-м!!!

Не знаю, насколько его сольная партия невероятна, но это точно невероятно громко.

Я кривлюсь, прочищая пальцем кровоточащие барабанные перепонки.

Зал аплодирует. Видимо, от страха.

Филимон счастливо скалится, снова от души ударяя друг об друга тарелки.

Твою мать! С треугольником этот работник искусства мне больше нравился.

— Потрясающе! Великолепно! — восторгается леди в бордо, активно хлопая в ладоши.

Что?

Смотрю на нее с подозрением?

Или я не в теме, или они тут все не в себе?

Делаю вывод, что высокое искусство не по мою душу и, убедив себя в этом, со спокойной душой засыпаю, надеясь, что солировать Филимон больше не будет.