24. А поедемте в номера?!

Михаил

— Мужчина…! — кто-то яростно шепчет мне в ухо, прорываясь сквозь сладкий сон. — Мужчина, вы храпите! — И после этого возмутительно-оскорбительного заявления следует ощутимый тычок в бок, который будит меня окончательно.

— А? Что? — спросонья резко выпрямляюсь.

Проморгавшись, блуждаю осоловелым взглядом по сцене, на которой с тех пор, как я отключился, ничего не изменилось — поют, пляшут, страдают.

— Вы захрапели, когда Татьяна брала свою неподражаемую «ля» в третьей октаве! Какое неуважение! — шипит тетка в соболях.

Черт… Надеюсь, у Татьяны все же получилось взять ее неподражаемую «ля», однако уточнять об этом не решаюсь.

— Простите, — бормочу, — заслушался… Чудная постановка. Такая… знаете… умиротворяющая.

«Соболя» презрительно поджимает бордовые губы и молча указывает мне на уголок рта.

Что? Даже так? Хрена себе девки танцуют.

Поблагодарив соседку, вытираю губы манжетой рубашки. Неловко, но даже в этом конфузе нахожу позитивный знак — теперь буду знать, куда идти в случае бессонницы.

Принимаю в кресле вовлеченный вид, устремляя взгляд на сцену, где двое, мужчина и женщина, то ли плачут хором, то ли ругаются. Понять, что у них там происходит, вот так с разбега решительно невозможно. И, когда всё это закончится, тоже. А знать хочется. И вообще… Когда антракт в этой богадельне? Я требую свой театральный коньяк и бутер с икрой, зря, что ли, пришел?!

— Эй… фьють… — шепотом свищу, подаваясь к Афине, сидящей впереди и в отличие от меня во все глаза наблюдающей за происходящим на сцене, — когда перекур?

— Здесь без перерыва, — шепотом отвечает, отклоняясь назад, отчего мой нос касается ее душистых волос.

Довольно прикрываю глаза, вдыхая, а потом резко хмурюсь, когда до меня наконец доходит смысл ее слов.

— Как без перерыва? А буфет? — беззвучно, но с чувством возмущаюсь я.

— Мужчина! Лучше бы дальше храпели, — опять страдают рядом «соболя».

— Это уже финал, скоро конец, — обещает мне Афина.

Выдохнув, откидываюсь в кресле. Кручу головой по сторонам. Народ прямо не дышит, смотрит на сцену с вожделением. А я на альтернативу больше ни ногой.

Ладно, резиновые сапоги вместо бальных туфель — это я еще могу принять. Но смотреть на резиновые сапоги без буфета? Изверги.

Устремляю взгляд на сцену. Там как раз воет тот мужик в костюме. Онегин который.

— О, не гони меня, молю! Ты любишь меня! Ты жизнь свою напрасно сгубишь! Ты моя, навек моя!

Ну, звучит убедительно как по мне. Давай, Танюха, соглашайся уже — и по домам. Смотрю на нее с надеждой. Она в красном коротком платье и чулках в сетку. Ну-у-у… тоже вполне себе убедительно.

Но вопреки дева в наряде труженицы самой древней профессии разочаровывает нас обоих — и меня, и Онегина.

— Я удаляюсь! — тянет она. И так решительно тянет, что я начинаю нервно ерзать в кресле.

Онегин в прыжке вцепляется в ее руку как бультерьер в кусок мяса.

— Нет, нет, нет, нет! — чуть ли не плачет он.

— Жестокая какая женщина… эта ваша Татьяна, — комментирую я, не выдержав и снова подавшись к Афине.

— Пф-ф! Он заслужил, — убежденно отбивает Робертовна.

— Довольно! — воет Татьяна.

— О, молю: не уходи! — ноет Женёк.

Не, товарищи, с таким успехом мы тут до утра просидим.

— Нет, я тверда останусь!

Да твою ж мать! Пусть идет! На черта она тебе сдалась? Выделывается еще…

Парочка блаженных продолжает препираться.

Я свое мнение уже высказал, так что тоскливо поглядываю на часы на запястье.

Еще через парочку мольб Онегина нараспев, Танюха покидает сцену, оставляя ревущего и рвущего на себе галстук мужика одного. Занавес падает. Зал взрывается овациями. «Соболя» рядом со мной, вскочив с кресла так резво, что чуть не перевернула весь ряд, орет «браво» и нещадно лупит в ладоши.

Я тоже поддерживаю всеобщее помешательство и активно хлопаю, но только потому, что конец.

Занавес поднимается, и артисты выходят на бис.

Да твою ж маму…

Обратно падаю в кресло.

После трех триумфальных выходов, занавес, наконец, опускается окончательно, и часть людей тонкими струйками начинает тянуться к выходу, а оставшиеся образуют толкучку возле сцены. Впечатленные альтернативной постановкой зрители беснуются от желания подарить цветы артистам сия шедевра.

Среди них Афина с моим сыном.

— Всего доброго… — бормочет моя соседка, начиная движение по проходу.

— До встречи на следующей премьере, — не сдерживаю себя в желании в последний раз насладиться реакцией соседки. Она хватается за сердце, а я с чувством выполненного долга выбираюсь из ряда с другой стороны.

Останавливаюсь в широком проходе и смотрю на то, как из оркестровой ямы вылезает противозачаточный с широкой самодовольной улыбкой на сморчковатом лице.

Он меня бесит. И его придурковатая бабочка на шее.

Сложив руки на груди, наблюдаю за тем, как Робертовна дарит сморчку цветы, а он с таким блистательным видом их принимает, будто сегодня один за всех отыграл роли.

Кто он вообще такой? Мужик её? Или родственник?

То есть ей вот такие нравятся? Узкопрофильные?

Меня то в одно, то в другое плечо пихают мимо проходящие люди. Неприязненно косятся. Я стою на пути к выходу, возможно, затрудняю движение, но у меня перед глазами картинка поважнее, чем беспокоиться о том, что обо мне думают все эти люди.

Филимон подается к Афине и целует ту в щёку. У меня ладони в кулаки сжимаются. Он, блядь, глаза закрыл… Этот узкопрофильный закрыл глаза, когда полез к няне моего сына! Я даже отсюда вижу, как он тянет своим клювом запах ее кожи.

Робертовна что-то оживленно ему говорит, на что тот опускает глаза и смотрит на моего сына. Смотрит на него так, что слащавая улыбка сползает с его рожи. Смотрит с недовольством, и меня как с пинка толкает к сцене в противоход движущейся на выход толпе. Это решение осознанное и имеющее все основания. Я плачу няне моего сына не за то, чтобы она своим мужикам цветы дарила.

Они стоят в стороне. Славка с восторгом бегает глазами по сцене. Афина с Филимоном переговариваются, их идиллию нарушаю я, когда подхожу со словами:

— Нам пора.

Я смотрю исключительно на девушку, игнорируя сморчка полностью. Но Афина игнорирует мое деликатное предложение отсюда свалить и вместо этого решает представить нас с любителем тарелок и бантов друг другу.

— Михаил Михайлович, познакомьтесь, — улыбается и указывает на Филимона, — Феликс, мой добрый знакомый, он здесь работает. Феликс, а это отец Славика, Михаил, мой работодатель.

Медленно поворачиваю голову в сторону Феликса. Приходится опустить глаза. Он мне в подмышки дышит. Вблизи, когда софиты освещают его лицо, я вижу букет морщин вокруг его глаз. Без понятия, сколько ему лет. Он из таких, когда может быть и пятьдесят, и двадцать.

— И тоже добрый знакомый, — выразительно дергаю бровями я, — очень добрый… — с нажимом добавляю, исподлобья сверля побледневшего работника искусств тяжелым взглядом.

— Безумно рад познакомиться, — бормочет Феликс, сглатывая. — Как вам, Михаил Михайлович, постановка? Извольте поделиться впечатлениями… — просит, дернув головой и закинув челку на правую сторону.

— Грандиозно! Извините, но я без цветов, — глумлюсь я. — Прям от души, — хлопаю сморчка по плечу, отчего тот кренится. — За те пятнадцать минут, что я не спал, прям успел пропитаться искусством. Жаль только, что антракта не было, — скорбно вздыхаю я, — нельзя такое без буфета… — качаю головой.

— Миш… — шокировано бормочет Афина, даже забыв назвать меня по имени- отчеству.

Филимон поджимает губы.

— А нам со Славой очень понравилось. Да, Слав? — пытается спасти ситуацию Робертовна.

— Да! Классно вы тарелками всех напугали! — восхищается сын, а я подавляю смешок. — Я тоже так хочу, можно?

— Вот окончишь музыкальную школу, потом колледж, консерваторию и, конечно, будет можно… если возьмут, ведь нужен талант… — не без гордости заявляет этот тщедушный сноб.

Талант?

— Вы десять лет учились, чтобы ху… — откашливаюсь, — бить по тарелкам? — изумляюсь я.

— Одиннадцать! — горделиво уточняет Филимон.

— Даже одиннадцать? Второгодник, что ли? — интересуюсь я со всей серьезностью, подсчитывая годы обучения в уме.

На бледных щеках Феликса проявляется нездоровый румянец, и он, конвульсивно дернув подбородком, отворачивается к Афине, всем своим видом демонстрируя, что его высочество дискутировать со мной больше не намерено.

Я не собирался его обижать, но, кажется, он обижен. Вообще слабенький какой-то.

— Афиночка, я был бы рад пригласить вас в ресторан, чтобы отметить нашу фантастическую премьеру, — начинает этот хорек елейным голосом, — окажете мне честь? Ведь, я так понимаю, ваш воспитанник под присмотром, — косится на меня, — и вы можете быть свободны?

Серьезно? Так у тебя, малыш, планы?

Интересно…

Складываю на груди руки и выжидательно смотрю на Робертовну. Буквально тараню ее лицо прицельным взглядом, а внутри будто промокший поролон разбухает бешенство.

Ну и… окажешь сморчку честь?

Афина растерянно молчит, закусив пухлую нижнюю губку.

— Я… даже не знаю, я… — неуверенно мямлит она, и я решаю помочь.

— У Афины Робертовны еще не закончен рабочий день, — беру ее под локоть, — так что извольтес-с-с, офидерзейн. Как говорится, пардоньте, экскюземуа… пошли мы короче, — «отдаю честь» опешившему Филимону и, обняв за плечи Славу, уверенно поворачиваю обоих в сторону выхода.

— Феликс, спасибо! Извините… — виновато произносит Афина.

— До свидания! — машет Филимону Славка.

Покидаем партер.

Я выдыхаю. Еще чуть-чуть — и свобода от этого унылого культурного просвещения.

Афина вырывает локоть из моего захвата и, как бронепоезд, чешет вперед. Славка вприпрыжку бежит за ней. Я же волочусь за обоими, стараясь не выпускать из вида их спины.

У гардероба ожидаемо очередь, в которую встает Робертовна. Вид у нее воинственный, и я не догоняю почему.

— Какая оперная муха вас укусила? — нашептываю ей, встав в очередь следующим.

— Вы сейчас о чем? — холодно, слегка повернув голову.

— О вашем недовольстве. Хорошо же сходили…

— Может, хватит паясничать? — внезапно поворачивается она ко мне и шипит взбешенной кошкой. — Кто дал вам право распоряжаться мной и моим свободным личным временем, словно я ваша крепостная?!

Ах, вот оно что…

— А вы что же, Афина Робертовна, собирались принять предложение Феликса? — хмыкаю я.

— Почему бы и нет? Я свободная девушка, он свободный мужчина, мы могли бы отлично провести этот вечер! — произносит она.

— Мне показалось, что вы облегченно выдохнули, когда я избавил вас от такой перспективы, — делюсь своими наблюдениями.

— Вам показалось, — отвечает с вызовом.

— А что же вы промолчали и не начали возмущаться при Феликсе?

— Потому что я тактичный человек в отличие от вас! Вы вели себя по-хамски! Обидели Феликса, задели его тонкие чувства! — распаляется. — Вам не стыдно?

Че?

— Безумно стыдно, — фыркаю я, начиная беситься, что она защищает этого плешивого хорька, — сейчас от стыда сброшусь со стула.

— Вот… — Афина тычет мне пальцем в грудь, — о чем я и говорю! А у Феликса в отличие от вас тонкая душевная организация и прекрасный вкус! Вам бы точно никогда не пришло в голову пригласить девушку на премьеру, ведь в вашу голову залетают исключительно глупости!

А вот сейчас обидно было…

— Считаете, что я не способен впечатлить женщину? Да я, к вашему сведению, знаю гораздо более интересные места, способные понравиться всем без исключения девушкам, — заявляю.

Закатив глаза, Афина уточняет:

— Это что же? Сауна? Кабак? Мотель?

— То есть, по-вашему, я настолько примитивен? — мстительно щурюсь.

Красноречиво пожав плечом и промолчав, Робертовна отворачивается.

Ее реакцию воспринимаю как вызов.

Проглатываю вспыхнувший гнев, который моментально сменяется озарившей меня азартной идеей.

— Афина Робертовна, завтра у вас рабочий день, — сообщаю дежурно-деловым тоном.

Поворачивается. Брови карикатурно вздернуты.

— Мы со Славой собираемся на турбазу в лесничество.

— Куда мы собираемся? — сын ошарашенно округляет глаза, но я незаметным тычком в спину заставляю его прикусить язык.

— На турбазу. Ты же давно просил… — повторяю с нажимом, глядя Славке в глаза.

— А. Да. Давно просил, — подыгрывает пацан.

Удовлетворенно хмыкаю. Моя школа!

— Нам нужна будет ваша помощь, и я заплачу по двойному тарифу, — использую свой главный козырь.

Афина молча сверлит мне череп. Я прямо чувствую, как она роется в нем, выискивая подтверждение моим словам. Выглядеть убедительно и правдоподобно пиздеть я умею.

— На все выходные? — сощурившись и облизнув губы, уточняет Афина.

Киваю.

— Вернемся в воскресенье вечером. Завтра утром мы за вами заедем.

— По двойному тарифу? — с опаской переспрашивает.

Снова киваю.

— Хорошо, — помедлив, соглашается она.