27. Откровения о…

Афина

С очередным глотком глинтвейна по телу расползается приятное, умиротворяющее тепло. Мы сварили его из того, что было, — набросали в виноградный сок мандариновые корки, специи, цедру лимона и даже хвойные иголочки. Безалкогольный глинтвейн получился настолько терпким и ароматным, что Славку срубило.

Подложив под щечку ладонь, он тихо сопит в плетеном ротанговом кресле. Трепетно подрагивающие длинные ресницы отбрасывают тени на румяное лицо. Славка спит, но даже в этом состоянии видно, как он доволен и приятно расслаблен.

Я делаю глубокий, наполняющий всю меня хрустящим чистым воздухом вдох.

Я, как карамельная смола, растеклась в кресле. Мне тоже уютно и хорошо. По-женски, душевно и волшебно в этом моменте — и хочется задержаться в этой беззаботной невесомости как можно дольше.

На темных вечерних елях мерцает снег, по которому прыгают разноцветные огоньки от включенных на фасаде нашего домика гирлянд.

— Потеряли пацана? — тихо спрашивает Миша.

Перевожу на него взгляд. Должно быть, за сегодняшний чудесный день я протерла дырку на нем. При любой подвернувшейся возможности я смотрю на Мишу. Смотрю на него не просто потому, что мы здесь вместе и смотреть больше не на кого. Я им любуюсь. Я в самом деле любуюсь мужчиной, глядя на широкий разворот его плеч, на проворные пальцы, ловко поправляющие стейки на решетке, на сосредоточенное лицо, с которым он обеспечил нас аппетитным ужином.

— Да… уснул, — кивнув, подтверждаю.

— Свежий воздух творит чудеса, — произносит Миша.

Бесспорно, но… Но почему мне хочется настоять на том, что чудеса сегодня творит он сам?! Миша!

Я в который раз себя сдерживаю. Я сдерживаю себя сотый раз за этот день, чтобы не броситься ему на шею! Импульсивные, безусловные порывы мне приходится душить в себе, сдерживаться от навязчивого желания выплеснуть наружу всё то, что ощущаю.

Может, действительно дело в дурманящем голову воздухе, а не в том, что несмотря ни на что, меня катастрофически влечет к этому мужчине.

Когда Мишу объявили победителем конкурса, мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости. Я «болела» за него так, словно от его победы зависела моя свобода! Словно я похищенная принцесса в заточении, а он мой герой, который должен спасти меня и вызволить из лап чудовища!

Так глупо…

Я глупая.

— У Славы сегодня был насыщенный и эмоциональный день… — комментирую я, переведя внимание на ребенка.

— Если бы только у него… — усмехается Миша, намекая на свои подвиги.

Я тоже улыбаюсь, вспоминая, как самоотверженно Угрюмов сражался за главный приз и сколько кругов ада ему пришлось пройти.

— Устал? — спрашиваю с сочувствием.

— Я? — Миша удивленно вопросительно приподнимает брови. — Во мне столько сил, что я без проблем и с удовольствием поучаствую в борьбе еще за какую-нибудь ненужную безделушку, — беззлобно, а скорее весело фыркает он.

— Почему ненужную? Манок — очень даже полезная вещица в быту, — подыгрываю ему.

— И где бы ты его применила? — с интересом задает вопрос Миша.

Задумываюсь.

— Ну-у-у… — постукиваю пальцем по подбородку. — Ладно, сдаюсь! — поднимаю ладони. — Хотя… На ум приходит только глупость. Например, если дуть в манок дома, можно узнать кто из соседей олень, когда прибежит ругаться.

— В этом случае я бы опять выиграл, — смеется Миша.

— Ты не конфликтный, — неожиданно вырывается из меня, и я закусываю изнутри щеку, заметив, как Миша склоняет набок голову.

— Нет? А какой я? — спрашивает он тоном, от которого кожа покрывается волнующей рябью.

Он так всматривается мне в лицо, что я поджимаю пальчики на ногах. Его взгляд как прикосновение — к лицу, к волосам, к сердцу, которое заходится в совершенно безумном ритме.

— Афина… — настойчиво требует от меня признания Миша, а я растеряна и смущена. Я ругаю себя, что вообще ступила на эту тонкую опасную дорожку.

— Ты такой какой есть, — сообщаю тихо и опускаю взгляд на свои ладони, которыми обнимаю кружку с остывшим напитком.

— Ясно… — глухо звучит Миша. От его интонации меня бросает в мелкую дрожь, ведь в ней будто огорчение! Будто разочарование и грусть, и я делаю быстрый глоток глинтвейна, чтобы протолкнуть образовавшийся в горле мерзкий ком.

Я дура! Дура!

Потому что мне так хочется сказать ему о том, какой он смелый! Какой на самом деле хороший человек, ведь он даже сам об этом не догадывается. Со своими недостатками и странностями, но безусловно Миша — прекрасный отец, потому что называться отцом — это не равно им быть. Я мечтала о таком в детстве…

— Пойду отнесу Славку в дом, — сообщает он сдержанно.

— Помочь? — подрываюсь я, вскинув лицо и глядя на проходящего мимо меня Мишу.

— Не беспокойся. Я сам его раздену и уложу.

Он больше не смотрит на меня.

Бережно подхватив сопящего Славика на руки, Миша аккуратно преодолевает несколько ступеней, а потом скрывается в доме.

Ну вот и всё.

Мне вдруг холодно.

Передергиваю плечами.

В одночасье на улице становится промозгло и не уютно.

Я сама всё испортила. Разрушила то хрустальное волшебство, в котором млела последние пару часов.

Меня накрывает обидой. На себя в первую очередь. На наше общее с Мишей прошлое и на то, что оно вообще у нас было. На мужчину, который что семь лет назад, что спустя умело забирается под кожу и удобно устраивается под ней.

За спиной скрипит деревянная дверь.

Я слышу приближающиеся шаги и стук своего сердца.

Подношу кружку с глинтвейном к губам, делаю глоток холодного напитка, потому что не знаю, куда приткнуть свои руки, но, когда передо мной вырастает крупная фигура, а через пару секунд я оказываюсь по нос укутанной в теплый мягкий плед, в груди распускаются алые огненные маки.

Поднимаю лицо.

— Может быть чего-то покрепче? — Миша кивает на кружку в моих ладонях. — Ресторан дичи еще открыт, я могу сходить и купить нам что-нибудь… На взрослую часть вечеринки. — Живописно поигрывает бровями, и с меня будто срывает защиту — я расслабленно хохочу.

Вот так. Одного слова, одного незатейливого движения или жеста достаточно, чтобы, как мановению волшебной палочки, Мише удалось вернуть всё на места. Только он так может. Михаил Угрюмов. Он весь и во всём такой! Без полутонов! Без масок. Иногда пошляк, ни черта не понимающий в театре, часто шутящий ниже пояса и готовый подкатывать даже к няне собственного сына, смешной и смешливый, выбешивающий до икоты и скрежета зубов, но он так органичен в этом! Так очарователен, что меня снова подкупает. Опять подкупает.

— Нет, спасибо, — отвечаю вслух на предложение Миши, забираясь в плетеное кресло с ногами. — У меня такое ощущение, что я от одного свежего воздуха в таком количестве уже пьяна, — тихо смеюсь.

Просто так — от вновь окутавшего меня ощущения уюта и гармонии.

— Понял. Но мы же не расходимся? — уточняет Угрюмов, беря свой глинтвейн. — У меня еще стейки не дожарились. Не хотелось бы их есть одному.

— Конечно, нет! Не уйду, пока не попробую, — заверяю, кивнув на решетку с мясом.

И мы чокаемся кружками, улыбаясь и смотря друг другу в глаза.

На несколько бесконечных мгновений утопаю в этом моменте. Во взгляде напротив. Миша смотрит прямо, в уголках его глаз паутинки мимических морщин, на четко очерченных губах, обрамленных короткой светлой бородой, играет теплая полуулыбка.

В этом прямом взгляде столько личного, притягательного для меня. Я точно помню, когда вот так, не скрываясь, выдерживала его откровенный взгляд и точно так же, как сейчас, получала от него удовольствие. Это было семь лет назад…

Воспоминание уже скорее просто смущает, чем ранит, но я всё же отвожу глаза и прячусь за кружкой с глинтвейном.

Миша хмурится и, тряхнув головой, отворачивается к решетке, чтобы проверить мясо. Нервным жестом проводит ладонью по затылку.

Повисает пронзительная пауза, во время которой я разглядываю Мишин профиль, пока он, проверив вилкой готовность стейков, переворачивает решетку другой стороной.

Его черты кажутся чеканными на фоне черного ночного неба, усыпанного звездами, и белоснежного леса, уходящего к замершей серой реке.

Тишина между нами мягко звенит потрескивающими углями в мангале. Запах дыма приятно щекочет нос, смешиваясь с морозными нотками.

— А почему ты не завел семью? — спрашиваю неожиданно для самой себя.

Просто я смотрю на него и… правда не понимаю.

Уверена, многие женщины бы хотели такого мужа — привлекательного, успешного, с чувством юмора, пусть иногда и скатывающимся в откровенный сарказм, добродушного и в то же время не мягкого, способного защитить себя и своих близких.

— Ты уже спрашивала, — коротко улыбается Миша, мазнув по мне взглядом и пряча одну руку в кармане пуховика.

— Да, но ты ответил какую-то банальность про «не встретил ту единственную», так что это не засчитывается, — улыбаюсь поверх кромки кружки.

— Почему же? По-моему, уважительная причина, — выгибает Миша бровь.

— Только, когда тебе лет двадцать, — смеюсь.

Улыбаясь, Миша проводит двумя пальцами по брови.

— Хочешь серьезно? — спрашивает сощурившись.

— Очень! — я загораюсь. Наполняюсь пузырьками, которые заставляют елозить в кресле с ощущением предвкушения.

— Так и быть, исповедуюсь, — вздыхает он и, оставив мясо дожариваться, садится в кресло рядом с моим. При этом задевает меня коленом, и я, смутившись, чуть отодвигаюсь.

Откинувшись на спинку, Миша наблюдает за мной, чуть прикрыв веки и рассеянно поглаживая пальцем нижнюю губу. Я смотрю на его губы. Господи, кажется, я откровенно пялюсь на его губы.

— Я готова, слушаю, — натянуто улыбаюсь, пытаясь разрядить вдруг ставшую очень интимной обстановку.

Чуть склонив голову набок, Миша продолжает смотреть на меня задумчиво и серьезно.

— Знаешь… я никогда и ни с кем об этом не говорил, но периодически думал, почему так сложилось, — хмурится он, растирая пальцами лоб. — Не то, чтобы меня что-то не устраивает, пойми правильно. Нет, — делает паузу. — Все мои друзья давно и глубоко женатые люди с детьми, а я… — Миша передергивает плечами и отводит взгляд куда-то вдаль. Туда, где белый лес стеной и между сосен серебрится замерзшая река. — Да, ты права. Когда тебе за тридцать, просто «не встретил» уже не звучит как оправдание, особенно, когда и не пытался ни разу что-то строить, не вкладывался в это. И дело даже не в работе и не в частых командировках, ведь остальные же как-то находят время, правда? — криво улыбается, покосившись на меня, и снова отводит взгляд. — Так что нет, это мой выбор, пусть и не очень осознанный. Вот не складывается у меня крепких отношений с женщинами, и я не знаю почему так. Просто в моей жизни их никогда не было. Я и мать свою толком не знал. Она ушла от отца, когда мне было около трех, я практически не помню её. Только руки, как пела что-то, купая… Но это все как сон. Я даже не уверен, что эти воспоминания настоящие, — Миша грустно улыбается, а я непроизвольно подаюсь к нему, потому что мне вдруг хочется обнять его. Повиснуть на нем мартышкой, но я не решаюсь, и лишь мысленно делаю это. — Меня вырастил отец, мы были очень близки, — продолжает ровным голосом. — Он был и остается для меня главным авторитетом. Отличный был мужик. Цельный такой… знаешь, старой закалки.

— Он жив? — тихо спрашиваю.

— Нет, ушел три года назад. Инфаркт, — Миша вздыхает. — Вот так… — печально поджимает губы. — Отец во второй раз так и женился. У него были какие-то женщины, но я, когда стал постарше, скорее о них догадывался, чем точно знал. Лично со мной он вообще ни одну не знакомил. Как-то в старших классах я спросил его, почему он так и не нашел себе другую женщину, ведь был совсем молодой, когда мать ушла. А он сказал: «Знаешь, Мишань, сломалось во мне что-то. Не могу себя заставить женщинам доверять. Да нам ведь и так хорошо, правда, сынок?». Почему-то мне его слова запомнились. До сих пор его лицо помню, когда он это говорил. Самое главное, что на самом деле нормально нам вдвоем было.

Миша резко замолкает и залпом выпивает глинтвейн из своего стакана будто это не нагретый сок со специями, а огненная вода.

— Миша… — произношу полушепотом, не зная, как выразить всю ту бездну эмоций, что чувствую сейчас к нему.

Увидеть Угрюмова уязвимым и раненым — последнее, что я ожидала от этого разговора.

Не найдя подходящих слов, кладу руку поверх его ладони, покоящейся на подлокотнике плетеного кресла.

Миша опускает взгляд и с секунду рассматривает мои пальцы на своей руке с таким видом, будто это что-то удивительное и одновременно чужеродное. Поднимает на меня глаза и криво улыбается.

— Твоя очередь, Афина Робертовна, — хрипло хмыкает, и голос его немного дрожит от всколыхнувшихся эмоций. — Почему до сих пор Мишина? Сама сказала, что «не встретил» — это оправдание только двадцатилетних.

Кусаю губы, смотря ему в глаза. Сердце мгновенно разгоняется до ультразвука от того ответа, что вертится прямо сейчас на языке. Щеки наливаются краской уже совсем не от мороза. Сама не верю, что способна это произнести, но… Откровенность за откровенность.

Сглотнув сухой ком, шепчу:

— Мне кажется, встретила. Но он… меня ранил. Не специально, тем не менее… я теперь как твой папа, — растягиваю губы в пластмассовой улыбке, а на глазах слезы стремительно набухают.

— Идиот… — качает головой Миша. — Хочешь, набью ему морду? — бормочет и неожиданно резко притягивает меня к себе.

— Хочу! — смеюсь и одновременно всхлипываю от комичности ситуации.

Мой нервный смех очень быстро обрывается, потому что Миша, обхватив мой затылок и не позволяя увернуться, жадно целует меня в губы.