29. Миша думает…

Михаил

Так, стоп. Вот сейчас не понял!

Что вообще она имела ввиду?!

Я открываю рот, чтобы спросить вслух, но в следующую секунду беспомощно закрываю под тяжестью груды разрозненных мыслей и стрессовой для меня ситуации. Да, у моего организма стресс, твою мать! Токсичная каменная эрекция от предчувствия долгожданного секса, которого уже хрен пойми сколько не было, и фатальное осознание, что похоже его еще хрен пойми сколько не будет. Почему? Потому что какая-то там фата… Нет, это вселенская несправедливость.

«Что ты имела ввиду? Что ты имела ввиду?» — крутится в голове старенькая незатейливая песенка, пока беспомощно смотрю вслед удаляющейся Афине с полным ощущением, что теперь я так же отравлен, как герой этой песни. Только не ядом, а чудаковатой женщиной, судя по всему, по всем признакам полностью и безвозвратно отлетевшей. Однако невероятно очаровательной в своем безумии. Плечи Афины ссутулены, темноволосая голова в вязанной розовой шапке скорбно опущена, когда она тихо открывает дверь и проскальзывает внутрь дома, так и не взглянув в мою сторону, словно в одночасье я перестал существовать.

А мне почему-то невероятно больно смотреть на это. И острое чувство, что я теряю что-то бесценное прямо в эту секунду топит с головой.

Глухой хлопок закрывшейся за девушкой двери как ударная волна прямо в солнечное сплетение — мигом вышибает кислород из легких. Судорожно вдыхаю, хватая морозный воздух ртом.

Озноб прокатывается по телу. За ним сразу жаркая удушливая волна. Желание — резко вскочить и быстро-быстро предпринять хоть что-то, как бывает в минуты опасности и тебя захлёстывает адреналином. Каждой клеткой ощущаю, что надо прямо сейчас что-то спасти. Но что? Что вообще сейчас произошло?

В попытке разобраться перебарываю в себе все инстинктивные порывы и напротив врастаю в плетеное кресло, по пунктам разбирая то, что кипит во мне.

Сначала стараюсь привести ошалевшее сердцебиение в норму, после уговариваю бунтующего младшего Михалыча пока залечь на дно и обещаю ему, что скоро обязательно от души погуляем. А потом…

Потом я прикрываю глаза и вспышками флешбеков просматриваю как замедленную съемку наши последние десять минут вместе. Удивительные, словно выдуманные воображением десять минут.

Как Ина улыбалась мне, и на ее румяных щеках-яблочках прорезались восхитительные ямочки. Как сверкали теплотой ее глаза, грея едва ли не больше, чем угли мангала. Переслушиваю будто вживую ее голос, пестрящий бархатными оттенками, когда она смеялась. Чувствую фантомом, как ее теплая маленькая рука ложится поверх моей ладони, когда мне вдруг захотелось рассказать ей о том, о чем я даже сам себе уже много лет толком не рассказывал.

Меня вновь пронизывают волны окутывающего сочувствия берут в кокон. Это пьянит, туманит голову, и вот я уже сам не понимаю, как случилось, что Ина внезапно на моих коленях, и я целую её. Глубоко, жадно, довольно и весь вибрируя от нарастающего возбуждения. Она сама на вкус как самая уютная фантазия. В нее хочется погрузиться. Застреваю в этом пережитом ощущении, чувствуя, как по телу прокатывается горячая дрожь. Это ощущение… оно такое цельное, непривычно полное. И оно не только про физику. Да… Вот это и гложет меня. Я будто прямо сейчас нащупываю нить, распутывая клубок эмоций внутри. Они такие тонкие, я думал, что они во мне уже давным-давно атрофировались.

И возможно, это вообще не мои — я занял их у Афины, у которой их слишком много. Так много, что с головой хватает на двоих, а мне в кайф всё это.

Без нее испытать подобное никогда и не получалось. Совсем как тогда, когда мы лежали под фонарем семь лет назад, очень надеюсь, в не обоссанном дворовыми кошками сугробе и пялились в ночное небо на пухлые падающие снежинки.

Я до сих пор очень ярко помню этот момент. Семь лет ведь прошло, какая-то случайная девочка, тогда мне по крайней мере так казалось, а я помню и мне кажется, что уже тогда я погрузился в нее. Чем-то неуловимым и одновременно важным. Как это называется? Единение, что ли…

И вот сейчас я поймал похожее, а она взяла и… про какую-то фату погнала. А отрез на парочку алых парусов в ее сумке не завалялся?

Ассоль, блин, новосибирская!

Даже злость берет, ведь хорошо же было. И сейчас бы было еще лучше — не так сумбурно, неловко и торопливо, как семь лет назад. Мне даже вспомнить нечего. Кажется, Афина стеснялась, вырубила весь свет, какой только можно, и там, в кромешной темноте мне было очень душно, приятно и узко, а потому быстро, но она обнимала меня как в последний раз и даже что-то мечтательное нашептывала.

А я что?

Устало растираю лицо, задумываясь.

Планов я не строил. И сейчас, когда предложил Афине пойти в спальню, тоже. Это честно, как и то, что Афина мне нравится. Нравится, как она ладит со Славкой, как неуловимо меняется атмосфера в доме от одного её присутствия.

Ее смех, юмор, особенная расслабляющая аура, в которой хочется греться как у огня. Даже воздух становится другой в нашей квартире — теплее и слаще.

Черт его знает, может, я бы и решился с ней попробовать, но, блядь, фата? На фату меня еще не ловили…

От злости пинаю ножку столика.

Что за ванильная каша в голове этой чудаковатой маленькой женщины?

Плевать.

«Найдем другую и попроще, да, приятель?» — уговариваю утопающего в черной тоске младшего Михалыча.

Тяжело встаю с кресла, ощущая, как мороз начинает сковывать конечности. Младшенький в штанах даже не шевелится. Грустит.

Выпрямившись и похрустев поясницей, плетусь в сруб, неся на плечах всю накопившуюся усталость за этот бесконечный день, а в груди непонятно откуда взявшуюся вакуумную дыру, которую без понятия чем заполнить.