30. Миша подумал…

Михаил

Утром меня будит не будильник и даже не солнечные лучи, нагло заливающие всю спальню, а Славка, с разбегу прыгнувший прямо на меня, будто я бассейн или батут.

— Бля… — чудом сдерживаюсь, чтобы не матюгнуться.

Мотор бешено и больно колотится где-то в плече, слетев с привычного места. Сажусь в постели и пытаюсь проморгаться.

Славка хохочет. Бесстрашный сын титулованного оленя, блин!

Ухмыляюсь, а потом резко делаю выпад и беру маленького оболтуса в захват. Под заливистый визг тормошу его светлую макушку.

— Пап, пусти! Пап, щекотно! — пыхтит сын, смеясь и пытаясь вырваться.

— Скажи спасибо, что живой! — валю его спиной на матрас, не переставая щекотать.

Славка брыкается. Визжит, смеется взахлеб.

Боремся.

Поддаюсь, конечно, и даю себя завалить.

Устроившись на моем пузе, сын издает победный индейский клич, приложив ладонь ко рту.

— Пощады не будет! — кричит воинственно.

— Может, договоримся? — подыгрываю ему, поймав себя на том, что впервые у меня с собственным ребенком такой тесный контакт. В середине груди теплеет, но я не успеваю в полной мере прочувствовать этот момент — его нарушает осторожный стук в дверь.

— Господа Угрюмовы, завтрак до десяти, надо бы поторопиться, — Афина выглядывает в дверной проем. Она свеженькая как румяная булочка к утреннему кофе, и я подвисаю, разглядывая ее и снова остро ощущая странную, тянущую тоской дыру прямо за ребрами. — Выезд в двенадцать, — напоминает, рассеянно улыбаясь и намеренно смотря только на Славу, но у меня полное ощущение, что боковым зрением она ощупывает мое тело и потому постепенно заливается румянцем, пока говорит и нервно заламывает пальцы.

Жадно ловлю каждую ее реакцию и движения. Это теперь вдруг что-то болезненное и по эффекту на мою нервную систему напоминает магнит.

Рывком ссаживаю с себя Славку, чтобы, не дай боже, не почувствовал, как стремительно у его отца в трусах вырастает курган.

— А как же Снежный городок? Ну, Ин! Мы же поиграем?! — тут же громко канючит Слава, не давая Афине ретироваться из комнаты. — Ты обещала! — с претензией.

— Обещала, — скованно подтверждает Афина и мажет по мне смущенным взглядом. Закусывает нижнюю пухлую губу. — Но вчера твой папа хотел выехать пораньше, помнишь? Воскресенье… дачники…

Криво усмехаюсь.

— Ну какие дачники в декабре, Афина Робертовна? Сугробы сажать?! — принимаю сидячее положение. — Вечно нафантазируете ерунду какую-то, — фыркнув, поднимаюсь с кровати и выпрямляюсь, — малореальную, — многозначительно добавляю, не отказывая себе в удовольствии намекнуть на ее вчерашнюю «динамо-фату», — а в жизни оно вообще… — философствую, — так не бывает.

Замечаю, как взрываются щеки Афины. Ее левый глаз нервно дергается, а по шее рассыпаются розовые пятна, когда она бросает взгляд ниже моего пупка.

Да, Афина Робертовна, утром встает не только солнышко!

Самодовольно усмехаюсь, а потом меня осеняет, что в комнате мы не одни и теперь мне стоит контролировать каждое свое действие, раз подвязался быть отцом.

Делаю шаг и быстро хватаю спортивные брюки, слыша смущенное:

— В вашей жизни да, уверена, не бывает.

Когда поднимаю глаза, в дверях Афины уже нет, зато Славка забрался под мое одеяло и довольно улыбается.

— Рота подъем! — командую. — Быстро одеваться!

***

Из ресторана я выползаю с брюхом как у питона, проглотившего жертву целиком.

Завтрак был не столько хорош, сколько жрать хотелось. Стейки ведь так и остались нетронутыми на мангале, сегодня утром я обнаружил их припорошенными снегом. Сначала я даже не признал в них мясо — они выглядели как замерзшие собачьи экскременты. Жалко.

Приветственно кивнув бугаю Потапову, в тарелке которого, кажется, находится весь шведский стол, следую к вешалкам.

Быстро набрасываю куртку и выхожу на улицу.

Пошел снег. Крупные хлопья искрятся в лучах зимнего низкого солнца.

Сощурившись, пытаюсь вычленить розовую шапку с помпоном и Славкину зеленую куртку. Эти двое объединились и оставили меня доедать завтрак в одиночестве, потому что торопились посетить Снежный городок. Я сразу сказал, что это развлечение без меня. Мне хватило вчерашних испытаний, чертов манок теперь будет напоминать о дне, когда я едва не отдал богу душу.

Кручу головой по сторонам.

В теле тяжесть. Голова тоже грузная. Я уснул под утро. Сначала мысли не давали покоя, потом я прислушивался к каждому звуку и шороху за стеной. За ней была комната Афины. Прямо через тонкую перегородку от меня, но по ощущениям безгранично далеко. В соседней комнате царила тишина, а я пялился в стену и представлял Мишину, спящую в фате. Черт. Неужели эта чудачка реально таскает в сумке свадебную фату?

Странная она все-таки. Особенно странная.

За завтраком Афина «глаза из своей тарелки не поднимала». Только на Славика смотрела и улыбалась ему неповторимой мягкой, миролюбивой улыбкой. Я, видимо, со вчерашнего вечера персона нон грата. За столом мне одни фиги с маслом доставались, а хотелось ароматной булочки.

Голова дергается на звук, похожий на Славкин вопль. Поворачиваюсь в том направлении. «Розовая шапка и разноцветные колготки» мелькают меж больших снежных комьев. Там же мельтешит зеленая куртка сына.

Начинаю движение, не переставая наблюдать за спевшейся парочкой, которая, утопая в снегу и весело хохоча, забрасывает друг друга гранатами из снега.

Чувствую, как губы непроизвольно растягиваются, складываясь в улыбку.

У Славки шарф развязался, болтается на шее переваренной лапшой.

Он выглядит завидно счастливым, когда отбивает варежкой снежок Афины.

Я замедляю шаг и глубоко затягиваюсь похрустывающим морозным воздухом. Прячу ладони в карманы куртки.

Со мной в детстве никто не играл в снежки. Имею в виду никто из родителей. Матери не было, а отец… отец мог предложить парочку снежных пиздюлей за то, что ходил в школу по неокрепшему льду и терял варежки.

Бате не до игр было. Пахал как вол, чтобы мы ни в чем не нуждались. Правда один раз, помню, мы на рыбалке снеговика слепили. Смешной такой получился. Мы с отцом на голову этому снеговику вместо ведра консервную плоскую банку из-под червей водрузили. Я тогда счастли-и-и-вый был… У отца даже где-то в альбоме фотография была — я со снеговиком в обнимку.

Это воспоминание вышибает точным попаданием снаряда в лицо. Ничего не соображаю, кроме того, что снег везде: во рту, глазах и ноздрях…

Твою мать.

— Ой! Папа! Прости, я не хотел попасть в лицо, — наигранно сожалеюще пищит Славка.

В его голосе я отчетливо слышу насмешку, и, когда отплёвываюсь от снега и продираю глаза, вижу эту насмешку в хитрых детских глазах и поджатых губах Афины, словно она еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.

Это неожиданно раззадоривает. Действует как розжиг для костра.

— Да? — я медленно нагибаюсь. — Ну тогда… — загребаю пригоршню снега, — получай ответочку! — бросаю в пацана.

Славка, взвизгнув, уворачивается, но мой снаряд успевает задеть по касательной рукав его куртки.

Поддав газу, сын несется к снежному укреплению, пока я, присев на корточки, вооружаюсь снежками.

В меня прилетают снежные гранаты. Их много, но мы в тельняшках. Защищаюсь как могу. Славка стреляет в меня как из пулемета, не переставая смеяться над старым стреляным оленем.

Когда вижу, что «оружия» для атаки у меня достаточно, выпрямляюсь и быстрым шагом иду к укреплению, откуда сын ведет свой обстрел.

— Ну все, пацан, ты попал! — сообщаю ему, обещая скорейшую расправу, но внезапно откуда не ждали в спину прилетает удар.

Оборачиваюсь.

Раскрасневшаяся Афина смотрит на меня огромными глазами. В них озорство и ожидание. Да, черт возьми, детское неподдельное ожидание!

Кончик ее носа розовый, щеки румяные, губы морозные.

Она такая живая и яркая, что ее хочется облизать. Как карамельный леденец на новогодней ярмарке.

— Славка, беги! — кричит она сыну, поняв, что достигла желаемого и переманила все мое внимание на себя.

Сын за моей спиной, захлебываясь смехом, стремглав мчится к соседней снежной стене, но я ловлю этот момент лишь краем глаза, полностью сосредотачиваясь на своей новой жертве.

Нервно хихикнув, Афина инстинктивно делает шаг назад. Ее губы дрожат в азартной улыбке.

— Зря, Афина Робертовна, — опасно прищуриваюсь, — ох, зря… — качаю головой и мысленно подготавливаю для нее самый тяжелый снежок.

— А я не боюсь, — провокационно вздернув подбородок, заявляет бесстрашная, а в глазах чертята разноцветными колготками размахивают.

Не боишься? Звучит как вызов.

— Ну тогда ты тоже беги, — успеваю посоветовать прежде, чем отправляю первый снежный комок, который угождает Афине в шапку и сбивает ее набок.

Робертовна замирает. Будто не верит, что я действительно залепил ей по шапке. Возмущенно хлопает ресницами, а потом, отмерев, замахивается и бросает в меня тугой снежок.

— Бей его! — подбадривает её Славка. — Мочи!

— Ну все, прощайтесь с жизнью, — предупреждаю я и начинаю забрасывать Афину так сильно, что она превращается в снегурочку.

Девушка закрывает лицо рукавицами, смеётся под ними, пока отправляю в нее все свои запасы, со спины при этом получая снеждюлей от устроившегося в новом укрытии сына.

— Слава, спаси! — хохоча, просит его Афина.

— У него непробиваемый щит! — отзывается пацан, и, обернувшись, я награждаю и его парой гранат.

Когда возвращаю внимание Афине, вижу, что она бежит. Как белоснежный заяц, охоту на которого я врубаю в ту же секунду.

Срываюсь с места. В крови пульсирует адреналин. По спине пот в три ручья, а на лице, чувствую, улыбка довольного придурка.

Не выпускаю из вида прыгающий розовый помпон, пока бегу за Афиной. Нагоняю ее в два широких шага и, сделав аккуратную подсечку, обхватываю за талию. Валю нас обоих на снег.

Афина визжит. Смеется, брыкается, пытаясь освободиться.

— Отпусти! Отпусти! — хохочет она.

— Сдаешься?! — ловким движением я переворачиваю ее на спину и обездвиживаю собой, навалившись сверху. Несмотря на горячий вихрь в груди, я прекрасно контролирую себя и силу, с которой вжимаю Ину в снег.

Наши носы в ничтожных миллиметрах друг от друга. Глаза в глаза. Подо мной Афина дышит тяжело, изо рта вырывается теплое облачко пара, которое нежно касается моего лица. Мы так близко. Сейчас в свете утреннего солнца ее глаза кажутся нереальными. Васильковыми. В них отражается небо.

Широкая улыбка медленно испаряется с ее лица, оно становится серьёзным. Внимательным. Афина разглядывает меня, ласково водит глазами по лбу, носу, щекам, подбородку.

Я вижу застрявшие снежинки на ее ресницах. Вижу лучики от улыбок в уголках ее глаз. А пахнет… она пахнет персиками в сладком сиропе, и я, не сдержавшись, тыкаюсь носом в ее скулу. Тяну этот аромат, чувствуя, как напрягается подо мной ее тело, и она будто задерживает дыхание.

— Миша… — шепчет она. Голос тихий, робкий, но адски чувственный.

Я поднимаю взгляд, и мы снова упираемся друг в друга глазами.

— Сдавайся… — повторяю шепотом, глядя на ее малиновые губы. — Сдавайся, — неожиданно и для меня выходит умоляюще.

Губы Афины приоткрываются, и я мученически жду, что мне, наконец, отдадутся, но упавший на меня словно тяжелый мешок Славик вынуждает девушку быстро-быстро заморгать и отвести взгляд в сторону.

— Ну-ка, чудовище, отпусти принцессу! — лупит меня по спине сын. — Сражайся со мной! Это моя принцесса!

«Слыхал, Угрюмов? Получи, распишись! — раздумываю с досадной усмешкой. Переключаюсь на бой с сыном, давая Афине снова сбежать от меня. — Пока я тут сопли жевал, мою чудаковатую принцессу с фатой уже заняли. Матерый олень проиграл более молодому и решительному самцу. Жиза».

На этом мои философские рассуждения обрываются, так как Слава очень удачно пуляет снежок мне прямо в нос.

Издав предсмертный хрип побежденного, под всеобщий хохот я картинно валюсь на снег. Раскладываюсь звездой в сугробе.

— Всё, конец, game over, — сообщаю, уставившись в пронзительно синее зимнее небо.

Славик падает рядом со мной. Афина укладывается бок о бок к нему. Шумно дышим, создавая огромное облако одно на троих, и внутри меня странно стягивает вакуумную дыру, мучившую со вчера, чувством, что мы как будто настоящая семья. Иллюзия, конечно, но такая завораживающая.