34. Квартирный вопрос

Михаил

Дверь на кухню открывается, и в проеме появляется тень моей обычной Афины Робертовны. Один взгляд на ее потухшее, безэмоциональное лицо — и мне до чертиков хочется начать ее трясти как яблоньку в попытке собрать созревший урожай. Догадка, что эта скорбная мина и потухшие большие глаза — результат нашего вчерашнего тесного физического контакта, вбивает мой копчик в стул и заставляет чувствовать себя неуверенным и несчастным словно отвергнутый сопливый подросток.

Раздраженно поджимаю губы, смотря, как Афина с робким понурым видом делает один шажок в кухню — ровно столько, чтобы соблюсти приличия при разговоре и одновременно иметь возможность моментально после него убежать.

— Михаил Михайлович, все уроки мы сделали, я пойду, — безжизненным голосом рапортует Ина, — до свидания, — прощается и делает шаг в коридор.

— Стоять! — рявкаю глухо.

Афина замирает, устремляет на меня мутный взгляд.

Сглатываю, прочищая горло, и морально готовлюсь услышать не самые приятные ответы на свои вопросы, но я просто не могу их не задать. Я должен знать, что этот траурный лик, черт побери, значит! Что? Опять без штампа паспорта поцеловал и фата от горя скукожилась?!

— Афина Робертовна, — откашливаюсь, стараясь звучать по-деловому, — закройте дверь, пожалуйста, и присядьте. Надо поговорить, — киваю на стул рядом с собой.

Равнодушно помолчав с секунду, Ина выполняет мое требование и присаживается на краешек указанного стула. Равнодушно и отстранённо.

Барабаню пальцами по столу, смотря на нее исподлобья и не решаясь начать.

Я внезапно не решаюсь, да! Ладони потеют, пульс частит. Как это, твою бабушку, делается-то вообще?! Я уж не помню… Со школы не спрашивал почему девочка со мной не хочет гулять. И уж тем более не припомню, когда от моих поцелуев кто-то впадал в клиническую депрессию.

Афина складывает руки на коленях и выжидающе выгибает бровь. Шумно выдыхаю. Хорошо сидим…

— Чаю? — хрипло предлагаю, оттягивая момент.

Молча отрицательно мотает головой.

— Знаете что? Вы просто обязаны попробовать эти чертовы пирожные! — злюсь и на ее безжизненное лицо, и на растревоженного себя. — На кой хрен я их вообще покупал?! — встаю со стула.

Быстро делаю чай, кладу на блюдце первое попавшееся пирожное и грохаю перед Афиной.

— Спасибо, но я правда не хочу, — глядя в тарелку, растерянно лопочет Афина.

— Ешь! — рычу.

Она испуганно подпрыгивает и машинально хватает пирожное. Кусает, смотря на меня огромными глазами, жует, а потом блаженно прикрывает глаза, слабо улыбнувшись.

Как солнышко из-за туч вышло! Мне сразу легче становится.

— Очень вкусно, — с чувством шепчет Ина и откусывает еще, — спасибо.

Довольный, сажусь обратно на стул.

— Запивай, — благосклонно напоминаю ей про чай.

Снова слабо улыбается и показательно отпивает из кружки.

— Спасибо, Миш, за заботу, — тихо и так проникновенно произносит, словно я ее от голодной смерти спас. Еще и большие глаза болезненно блестят. Ощущение, что еще чуть-чуть — и горько расплачется.

Неприятным ознобом от этого передергивает.

Может, и правда кто-то умер в семье, а я тут только о себе думаю…

Черт. Хмурюсь.

— Афина, что случилось? — тяжело смотрю на нее исподлобья, подаваясь ближе через стол.

Она отводит глаза, рассеянно крутит чайную ложку в чашке.

— Ничего такого, не берите в голову, Михаил Михайлович, — бормочет себе под нос.

— Как же ничего? Из тебя будто дементоры душу высосали, — возражаю, на что Ина вновь слабо улыбается и качает головой.

— Это пройдет, я в норме. Просто день… — сглатывает, — был тяжелый.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спрашиваю и понимаю, что делаю это не потому, что хочу выглядеть вежливым и участливым.

Я никогда не строил из себя того, кем не являюсь, и, если я что-то делаю или говорю — всегда несу за это ответственность. Сейчас я действительно хочу ей помочь. Чтобы как прежде радовала этот мир искренним смехом, разговаривала с кузнечиками, улыбалась снежинкам, расхаживала в чудаковатых колготках и считала своей самой большой проблемой — невозможность в ближайшую неделю надеть фату по определенному случаю. Чтобы смущалась от моих топорных шуточек и подкатов. Я хочу свою обычную Ину, наполненную светом, льющимся из нее через край и затапливающим собой всю квартиру!

— Нет, не можешь… — Афина поджимает губы, устремляя на меня влажный, покрасневший взгляд.

— Расскажи! — злюсь я.

Мотает головой.

— Нет? — прищуриваюсь. — Хорошо. Тогда ешь пирожное, — приказываю.

— Я больше не хочу… — лопочет дрожащим голосом.

— Пока не съешь, отсюда не уйдешь. Или рассказывай. Выбирай. У тебя два варианта, — выдвигаю условие, которое весьма сомнительно, но, как ни странно, имеет эффект.

Подняв на меня ошарашенные глаза и туго сглотнув, Ина тихо произносит:

— Сегодня был суд. По квартире. Мы с мамой проиграли. И шансов на то, что выиграем после подачи апелляции, никаких. Сейчас такие дела стали решать в пользу покупателей. И это правильно… мы… мы сами виноваты, — она нервно трет лоб, и я вижу, как в треморе дрожат ее пальцы. — Но… теперь нам негде жить, и я не знаю, что делать. Я пока не могу принять эту новую реальность.

Перевариваю услышанное. Значит, вот что Лариса Ивановна имела в виду, когда упоминала о проблемах с деньгами у Афины.

Я, признаться, шокирован.

— Как это произошло? — интересуюсь, почесывая бороду.

— Обычная история, — рвано выдыхает Ина, — когда летом я работала в детском лагере, маму начали обрабатывать мошенники, представились сотрудниками ФСБ. Квартира была приватизирована и полностью на ней, так что… — она судорожно тянет воздух, обрывая себя. Делает несколько глотков чая, чтобы успокоиться, и, смотря куда-то мимо меня, продолжает: — В общем, когда я вернулась в конце августа со смен, оказалось, что жить нам уже негде, а мама не говорила мне ничего по телефону. Ей угрожали и запрещали с кем-либо делиться информацией, — шмыгает носом. — Нас приютила моя крестная, Лариса Ивановна, и пока мы живем у нее, но так, конечно, не может бесконечно продолжаться.

— Не может… — рассеянно подтверждаю я, так как основные ресурсы мозга автоматически переходят в экстренный режим поиска решения проблемы. Наверное, моей личной проблемы, если я хочу вернуть в свой дом беззаботные цветные колготки. Эта скорбная форма Фрекен Бок с умершим от безысходности либидо меня, черт возьми, не устраивает!

— Я обязательно что-нибудь придумаю, — воинственно задрав подбородок, храбрится Афина.

— Всенепременно… — эхом отзываюсь я.

Молчим.

Я думаю.

Афина, ссутулившись, водит пальцами по столу, словно его поглаживая.

— Ну, в общем, такие дела. Теперь вы всё знаете, а значит, я свободна и могу пойти домой. У меня там мама дома не в лучшем состоянии. Переживаю… — тихонько вздыхает Мишина и встает из-за стола.

— Афина… — снова резко ее торможу. Растерянно моргнув, девушка плюхается обратно на стул. — А кто у нас мама?

— Пенсионерка, — Ина непонимающе хлопает ресницами.

— Понял. А сколько ей лет? Кем работала?

— Мама — заслуженный учитель истории, ей сейчас шестьдесят один, — Афина хмурится, явно не понимая, с какой целью я интересуюсь.

— Шестьдесят один? А почему больше не работает? — размышляю. — По здоровью?

— Да не то, чтобы прямо по здоровью… Просто тяжело стало работать. Но она репетиторством занимается, и вместе с пенсией выходит неплохо. Мы вместе решили, что так будет лучше. Не думали же, что с нами такое произойдет, — объясняя, все больше и больше сникает Афина. Под конец и вовсе судорожно всхлипывает, на что меня пронзает насквозь острым желанием перетянуть ее к себе на колени и пожалеть.

Если бы я был уверен, что она правильно поймет, я бы так и сделал, но Афина выглядит такой закрытой сейчас, что я лишь откашливаюсь, убирая колючую сухость во рту, и продолжаю развивать мысль.

— То есть у нее высшее гуманитарное образование, и в принципе она еще может работать.

У Афины округляются глаза.

— Предлагаете выгнать маму на работу?

— Ну не в цех, конечно, — провожу ладонью по волосам.

— Цех? Какой еще цех?! — охает Афина.

Она так очевидно шокирована, что мне становится смешно.

— Производственный, — хмыкаю, на что у Мишиной помимо выпученных глаз еще и челюсть отваливается. — Слушай… — перехожу на серьезный тон, — нам в отдел кадров нужна девочка для проведения психологических тестов. Работа не пыльная, уж точно легче, чем ежедневно проверять груду тетрадей и пытаться переорать беснующихся подростков.

— Мою маму вряд ли можно назвать девочкой… — с сомнением бормочет Ина.

— Не придирайся! Не мальчик же, — усмехаюсь. — Зато… — поднимаю палец вверх, — белый оклад и, кстати, вполне приличный, премии, питание, страховка, развозка и… — торжественно барабаню по столу, — беспроцентная рассрочка от предприятия на приобретение жилья. И график платежей обговаривается в индивидуальном порядке. Конечно, эта плюшка доступна не каждому и по прошествию пяти лет работы на заводе, но этот вопрос я закрою, — подмигиваю оторопевшей Мишиной.

— Я… Я не знаю… — растерянно шепчет она. Ее глаза бегают по мне с невероятной скоростью. Смотрит на меня задумчиво.

— Ну ты подумай. С мамой посоветуйтесь. Завтра она может подъехать к нам и осмотреться. Я с нашей кадровичкой обо всём договорюсь. Если всё устроит, то вперед.

Афина молчит. Снова чертит по мне зигзаги, вглядывается, прикусывает губу…

— Почему ты мне помогаешь? — спрашивает тонко.

— А ты нужна мне… — вырывается из меня, — дома. Для Славика… — хрипло уточняю следом, заметив, как у Афины подлетают брови, а на щеках впервые за этот вечер начинает играть смущенный румянец, который ей безбожно идет.

То, что мы с моим младшеньким тоже очень сильно заинтересованы в ее внимании, решаю пока вслух не озвучивать. В любом случае, сначала необходимо закрыть базовую потребность Мишиной в безопасности и только потом спокойно закрывать с ней, умиротворенной и оттаявшей, потребности свои.