35. Свет в конце тоннеля
Афина
— Передавай привет Раисе Робертовне! — произносит Миша, когда берусь за дверную ручку.
Эти слова, как хлопок по плечу, вынуждают резко обернуться.
Спрятав ладони в карман домашних спортивных штанов, Угрюмов смотрит на меня и улыбается.
Не думаю, что этой фразой он хотел получить очередную порцию благодарности, которыми я забрасываю его на протяжении нескольких дней, но, если он на самом деле напрашивается, мне не сложно выразить ему признательность еще миллион раз!
Сегодня у мамы был первый рабочий день на заводе, куда она устроилась в пятницу по протекции Миши. Я до сих пор нахожусь будто в летаргическом сне. Даже, когда сегодня утром мама спустя несколько лет собиралась на работу, даже тогда я не могла поверить, что происходит это по-настоящему. Мама выглядела взволнованной и надела свой лучший брючный костюм.
Всё так быстро закрутилось. Слова Миши, сказанные во вторник после моего признания, стремительно стали воплощаться в жизнь. Я не успевала моргать. Взмах ресницами — и вот уже мама возвращается в среду с экскурсии по заводу, еще один взмах — и в пятницу она оформляется на должность. Щелчок — и сегодня ее первый рабочий день, о котором мне безумно хочется расспросить.
— Спасибо. Передам! — благодарно улыбаюсь в ответ Мише. — До свидания!
— Пока! — Ловлю его улыбку и выскакиваю за дверь, торопясь к ожидающему меня такси.
Через тридцать минут провернув ключ в замочной скважине, я переступаю порог теть Ларисиной квартиры, ставшей для нас с мамой временным пристанищем. На секунду замираю в прихожей, делаю вдох и сразу понимаю каким-то шестым чувством, что сегодня в этом доме царит радость. Ведь я слишком хорошо помню давящее тусклое отчаяние последних дней. От него будто глохли все звуки, а атмосфера отдавала удушливой пылью. Хотелось спать и не шевелиться лишний раз, растянуть губы в улыбке — воспринималось никому не нужным подвигом.
Сейчас же моя кровь словно щекотными пузырьками наполняется от доносящихся с кухни веселых голосов моих «девочек», а продрогшее после улицы тело окутывает уютным теплом. И даже электрический свет в коридоре кажется теплее, чем обычно.
— Иночка, это ты? — кричит из кухни крёстная. — Проходи, дорогая, проходи!
— У нас сегодня на ужин «Красный бархат»! — нараспев добавляет мама, и я жмурюсь от удовольствия, уже чувствуя, как на языке растекается нежный вкус лучшего маминого торта.
Она принципиально делает его только по праздникам, чтобы не обесценивать.
Значит, ее первый рабочий день прошел действительно хорошо. От осознания этого мои плечи моментально опускаются, а спина расслабленно ссутуливается словно с меня только что сняли невероятно тяжелый походный рюкзак.
Делаю шаг к вешалке, стягивая с себя куртку, и ноги пружинят, будто забыв о земном притяжении. Это очередная микродоза облегчения, инъекции которого в последние несколько дней так или иначе всегда связаны с Михаилом Угрюмовым.
Да, наши с мамой проблемы слишком глобальны, чтобы их можно было решить по щелчку пальца, но Миша с удивительной точностью хирурга отсекает от этой огромной большой проблемы кусок за куском, постепенно делая ее не такой пугающей и болезненной. Решаемой. И заодно меня заражает этим чувством — что со всем можно справиться. А еще… что он рядом и по первому зову готов прийти на помощь.
Теперь я точно знаю, какой самый дорогой подарок может подарить мужчина женщине — уверенность в завтрашнем дне. А когда это еще и вроде как не твой мужчина — дар поистине бесценен.
Повесив на плечики куртку, достаю из кармана визитку, которую, меня провожая, Миша подсунул. Веду пальцами по бархатному тисненому картону.
«Верещагин и партнеры». ФИО, далее телефон и адрес бизнес-центра в самом центре города. А на обратной стороне карандашом время записи на прием, написанное Мишиным убористым почерком с сильным нажимом на грифель.
Он обо всем договорился и просто поставил меня перед фактом!
Я даже представить боюсь, сколько стоят юридические услуги этого самого Верещагина, но Угрюмов на мои опасения выдал, что от меня требуется только одно — больше никогда не отваривать на ужин эти ужасные сардельки, которые он с детства не переваривает. А вот зур бэлиш очень даже приветствуется! И еще по четвергам неплохо бы сделать рыбный день.
Рыбный день… Господи, до сих пор не верится, что я оплачу лучшего адвоката в городе щучьими котлетами!
И пусть Миша сразу меня предупредил, что юрист не дает много шансов на апелляцию, все равно это самое романтичное что для меня когда-либо делали.
Я не знаю, как выразить Мише свою благодарность. Во мне ее столько, что я теперь просто глупо улыбаюсь, глядя на него каждый раз. Не могу улыбку сдержать. Губы сами растягиваются, и внутри тепло-тепло…
Проигнорировав ванную, я стремглав несусь сразу в кухню, где лучезарно щебечут мои «девочки».
Как только переступаю порог, в нос ударяют аппетитные запахи, а мои глаза с хирургической точностью находят их источник — заставленный закусками стол!
Немытыми руками хватаю из фарфорового блюдца колбасный кружочек и, плюхнувшись на стул, запихиваю себе в рот.
— Ина! — журит меня мама, на что я отмахиваюсь и впиваюсь в нее требовательным взглядом, потому что страсть как хочу узнать о ее первом рабочем дне. — Руки хоть помой…
— Ну ма-ам… — деланно капризно дую губы, — рассказывай уже!
— Ну что тебе сказать… — мама благородно ведет плечом и заправляет волнистую прядь волос за ухо, — я в полнейшем восторге! — взмахивает рукой. — Девочки, ну какой коллектив, какие все в отделе дружелюбные и приветливые! Мне выделили стол у окна, там самое удачное место, солнечные лучи не падают на монитор, а кондиционер как раз напротив, так что защемление в шейном отделе мне не грозит, а я ведь так этого боялась! — театрально вздыхает мама и продолжает заговорщическим тоном: — Конечно, я там новенькая, но ведь самая старшая, еще и заслуженный учитель, а со мной в кабинете еще две девочки, совсем молоденькие, примерно твои ровесницы, Ин, — кивает мне. — Но такие милые! Только на «вы», чаем меня угостили, показали, где печенье. А потом мы разговорились и представляете… — и тут она начинает оживленно хлопать в ладоши, — у Леночки, она сидит как раз под кондиционером, старший брат у меня учился! Ну надо же! Я его помню, Коля Баринов… Ой, Ларочка, да ты тоже должна! — переключается мама на крестную. — Петарды запустил в школьном туалете на дискотеке. Ну, помнишь?! Как там все разворотило… — смеется.
— Ой, это тот раздолбай, что ли, курносый? Он еще картавил… — охает тетя Лариса. — Конечно, помню! Говна было по щиколотку… И как у него дела? Не посадили?
— Представляешь, нет! Наоборот, министром стал! — начинает вдохновенно рассказывать мама, и я мысленно готовлюсь к тому, что, вместо ее первого рабочего дня буду следующие полчаса выслушивать биографию какого-то разрушителя туалетов, который сейчас в люди выбился.
И мама, и тетя Лариса очень трепетно относятся ко всем своим ученикам, помнят практически каждого и готовы весь вечер обсуждать их биографии.
Я подпираю ладонью щеку и с интересом слушаю маму. Наблюдаю за ее горящими глазами и светом, который буквально сочится из нее с каждым словом. Она по-настоящему впечатлена и довольна новой работой, и в моей груди становится так тесно от эмоций, что готова расплакаться! Я безумно счастлива, что маме понравилось на ее новом рабочем месте. Я переживала, как она, человек, который всю жизнь проработал учителем в школе, сможет переключиться на что-то для нее новое, а вышло все так просто, что даже не верится. Это ведь и правда большая удача. Для нас с мамой — огромная удача, если она продолжит работать. Я не знаю, как сложится дальше и будет ли необходимость в моих услугах как няни для Славика. Возможно, нам придется попрощаться, если Миша отвезет его к матери, и Слава останется с ней. А так… так маминой зарплаты нам хватит, чтобы взять кредит на покупку маленькой однокомнатной квартиры…
Мысли о расставании с семейством Угрюмовых внезапно царапают сердце, но выдергивает меня из них вопрос мамы, который она задает, горделиво задрав подбородок.
— А на обед я пошла… угадайте с кем? — торжественно спрашивает мама. — И даже не в столовую, хотя кормят там прекрасно, — играет бровями, почему-то особенно сильно скашивая взгляд именно на меня, — а в кафе в соседнем бизнес-центре… Ну, девочки! Есть идеи?! — подпрыгивает в ожидании.
Мы с тетей Ларисой переглядываемся и синхронно пожимаем плечами.
— С охранником? — хохочет крестная, на что мама закатывает глаза.
— С начальницей отдела кадров? — робко предполагаю я.
— Хах, бери выше! С самим… — и тут мама берет театральную паузу, поднимая указательный палец вверх для убедительности, — Угрюмовым Михаилом Михайловичем.
У меня округляются глаза. С Мишей?
— С какой ты помпой о нем, — фыркает Лариса Ивановна, которая до сих пор не может простить Мише его ошибки со Славкой на пути становления отцом. Я же просто удивленно поднимаю брови. И, главное, Миша ведь ничего мне сегодня не сказал!
— Это как же так вышло? — спрашиваю с любопытством.
— Он сам меня пригласил, — кокетливо опускает мама взгляд в тарелку, и на ее губах начинает играть довольная улыбка. — И даже оплатил наш общий счет. Ой, Ларочка, — укоризненно косится на тетю, — и что ты на него всё ворчишь и ворчишь как старая бабка. Такой мужчина обходительный!
Миша? Обходительный?! У нас с крёстной одинаково вытягиваются лица.
— Прекрасный молодой человек! Основательный такой, с чувством юмора. Поинтересовался, как я обустроилась на новом рабочем месте, каждую мелочь уточнил. Буквально потребовал, чтобы по любым вопросам не стеснялась обращаться лично к нему. Вот это я понимаю — забота о женщине, — продолжает нахваливать Угрюмова мама и подхватывает с тарелки кусочек сыра. — Эх, была б я помладше… — мечтательно поднимает глаза к потолку. — Ин, — резко укладывается грудью на стол, вперив в меня пронзительный взгляд, — ты вроде бы говорила, что бабушек у них нет. А как там… кхм… дела с дедушками? — играет бровями.
— С какими дедушками? — я непонимающе хлопаю глазами.
— Ну свободно ли еще то апельсиновое дерево, которое породило сей сочный плод? Я бы познакомилась. А что? Какие наши годы?! — высокопарно выдает мама, на что я давлюсь опрометчиво засунутой в рот оливкой.
Кашляя, сквозь слезы смотрю на маму в течение пары секунд…
— Ой, ну что ты, как маленькая! — мамы протягивает руку и стучит мне по спине. — В шестьдесят личная жизнь только начинается! Чем старше женщина, тем больше у нее преимуществ!
— А чем старше мужик, тем он ворчливее. Доказано, — вставляет крёстная. — По мне этот плод бородатый больше на урюк тянет, чем на апельсин. Но тебя, Раечка, всегда тянуло на каких-то переспевших арбузеров, — усмехнувшись, закатывает глаза тётя, пока я пытаюсь прийти в себя от маминого выпада.
— Да и пусть ворчит сколько хочет, — отмахивается мама, — я все равно уже на одно ухо глуховата, — смеется. — Нашла к чему придираться! Не будь занудой, Лара!
— Мам, отец Михаила не ворчит, он умер, — откашлявшись, со скорбным видом сообщаю я.
— Это он поторопился… — расстроенно качает головой родительница. На кухне повисает секундное молчание. Отдаем дань памяти хорошего человека. — А свободного друга у Михал Михалыча нет? Постарше. Или дяди там? Да любой холостой родственник мужского пола плюс шестьдесят подойдет… — с робкой надеждой тихо интересуется мама.
Мы с крестной взрываемся хохотом. Так, что из глаз брызжут слезы и скручивает живот.
Мама тоже начинает смеяться с нами, оправдываясь обрывками фраз.
— Девочки, ну правда! Такой мальчик приятный… этот ваш Михаил… Я ж наслушалась еще от вас… Ой, не могу! — хохочет. — Ладно, давайте, за нас! — поднимает кружку. — Прорвемся, да?!
Кое-как отсмеявшись, торжественно чокаемся чаем. И внутри меня в этот миг так легко и радостно звенит, что я действительно верю в это — всё будет хорошо!