43. Прощание

Михаил

Наверное, с таким же чувством сапер ступает на минное поле, с каким я открываю дверь в детскую. Держу перед собой несчастную укулеле как щит, глазами судорожно пеленгуя Славку. Но долго искать сына в маленькой комнатке не приходится. Он стоит посреди нее и рваными, резкими движениями раздевается, свалив на пол куртку. В комнате включен основной свет, и мне хорошо заметны его нахмуренные брови, которые красноречивее слов.

— Малой, гитару забыл, — хмыкнув, протягиваю ему инструмент.

— Не забыл… — зло бормочет себе под нос сын, — не нужна мне твоя гитара.

— Зачем тогда мы её покупали? — ворчу ему в тон, присаживаясь на кровать.

Пытаюсь поймать взгляд, но Слава, нервно дергая за штанину на подтяжках, упорно смотрит на что угодно в этой несчастной комнате, кроме меня.

Упав в компьютерное кресло, так как кровать занял я, а присаживаться рядом он явно не планирует, бурчит:

— Откуда мне знать. Кажется, это ты что-то забыл… — поглядывает на меня исподлобья, всем своим видом демонстрируя, что мне пора за дверь.

И, честно сказать, когда кто-то очень маленький так искренне враждебно к тебе настроен, говорить невероятно сложно. Но я должен. И ради него, и ради себя. Сглатываю колючий ком в горле, хмурясь. Не помню, когда в последний раз было так тяжело.

— Да, Слав, ты прав… — хрипло признаюсь, — забыл поговорить… — правильнее — не смог. — Поговорим?

— Не хочу, — зло бросает в ответ.

— Я тоже не хочу, — невесело усмехаюсь, ероша пятерней волосы на затылке, — знаешь, как не хочу… Ни уезжать, ни расставаться. Если бы я только мог, то…

— Так не уезжай! — внезапно срывается он на крик, клинком режущий мне по венам.

Взяв себя в руки, стараюсь звучать бесстрастно:

— Слав, есть некоторые вещи, которые не зависят от наших желаний. Ты же знаешь, в Новосибирске у меня работа, — поясняю то, что и так ему известно.

Но сын будто не слышит.

— У тебя здесь тоже есть работа. Почему ты не можешь работать в Москве? Ты же директор, ты можешь сам выбирать, где работать! — приводит наивный детский довод, с чем, правда говоря, и поспорить сложно.

— К сожалению, не могу, — удрученно отзываюсь. — У твоего папы есть очень строгий директор, который решил, что пока я буду работать в другом городе.

— Тогда забери меня с собой…

— А как же мама? — задаю уместный вопрос, и он ожидаемо попадает в цель — Слава выразительно замолкает. Его глаза стремительно краснеют, а подбородок начинает дрожать. — Ну вот видишь…

Славка всхлипывает.

— Я просто… хочу… чтобы были и ты, и мама… — захлебывается его голос, разрывая мне сердце. — А ты меня бросаешь!

Шумно выдыхаю, ощущая тупую боль за грудиной.

— Я тебя не бросаю и никогда этого не сделаю, — обещаю уверенно, глядя сыну в глаза. — Мы не расстаёмся, мы прощаемся на время, чтобы совсем скоро снова встретиться. Ты остаешься с мамой, с сестренкой, с друзьями, — хриплю от опоясывающего горло колючего обруча.

Слава отворачивается. Поджав губы, молчит, только худенькие плечи вздрагивают.

Поднимаюсь, делаю два шага и рывком притягиваю его к себе.

Вырывается, но куда этому воробышку против папы-медведя. Беру, как маленького, на руки и опускаюсь обратно на кровать, усаживая сына к себе на колени.

Рвано выдохнув, перестает сопротивляться и начинает реветь.

— Я не хочу-у-у… — воет Славка, обняв мою шею тоненькими руками. Его свитер горячий и мокрый.

Глажу мальчишку по голове, прикрыв глаза.

— Я тоже не хочу, Слав, но так правильно… Ты прости меня, пацан. Я тебя люблю. И мы ведь команда, да? Мы всегда теперь вместе будем — чем хочешь клянусь, — качаю его в объятиях. — Ты будешь приезжать ко мне на все каникулы. Будем ездить куда-нибудь. В лесничество, например. Ты сам подумай, у тебя теперь два дома. Два! И в каждом тебя любят и ждут. Это вдвое больше людей, Славка! Это ж охренеть как хорошо! — сбивчиво пытаюсь убедить его. И себя.

— П-п-плохое слов, пап, — шмыгнув носом, ворчит мой умник.

— А нам, когда мама не слышит, иногда можно, — пытаюсь пошутить, — ты же не сдашь меня?

Всхлипывает и молчит. Укачиваю его на руках как малыша, и в голову лезут горькие, скребущие мысли, что делаю это в первый раз и тогда, когда моему сыну уже восемь. Зарываюсь носом в мягкую душистую макушку, еще пахнущую ребенком, глубоко вдыхаю. Я столько проеб… потерял…

Но больше не потеряю, нет. Я сделаю всё, чтобы связь между нами никогда больше не порвалась. Сейчас всё это я говорю Славе абсолютно искренне. И пусть мы будем в разных городах, но я обещаю стараться.

— П-пап… — через пару минут бормочет притихший Славка, — а на весенние каникулы к т-теб-бе м-можно? — задирает голову и устремляет на меня заплаканные раненые глаза.

Почему-то именно в этот момент окончательно не выдерживаю и шумно тяну воздух, часто заморгав.

— Конечно, — сиплю севшим голосом, — не можно, а нужно! Только попробуй не приехать. Я тебя сам притащу.

— Прямо по воздуху? — булькая, улыбается Славка. И эта маленькая улыбка как живительный эликсир для моего обливающегося слезами сердца.

— Зачем же по воздуху? А Транссиб на что? — шутливо щелкаю его по носу. — По шпалам попрем.

Сын хохочет — заливисто и отчаянно, как бывает у детей после истерики. И меня тоже накрывает от проглоченных слез, чувства горечи от расставания и глубинной радости осознания, что это ребенок — мой чудесный сын.

Щекочу его, боремся, сваливаясь с кровати на пол. И где-то там, сквозь смех и визги, снова повторяю Славке, что очень сильно его люблю, и прижимаю к сердцу его ответные признания.

Я знаю и предчувствую, как тяжело мне без него будет, ведь он умудрился за столь короткий срок стать центром моей жизни. Но в тоже время я уверен, что поступаю правильно и моему сыну так будет лучше. А я… теперь я всегда рядом.