Глава 26

Адель Соммерсье

— Неужели ничего нельзя сделать? Это ведь мой грант! — шиплю и прижимаю трубку к уху со всей силы.

Сердце болит. Мир рушится.

— Мисс Соммерсье! Вы знаете, что льготное место не может быть закреплено за определенным студентом?! Мы понимаем вашу ситуацию и уже пошли на все мыслимые уступки! — приторный, недовольный голос, явно дающий понять, что все мои доводы не имеют смысла. — Есть определенные правила, которые не обойти. Сочувствую вам, мисс Соммерсье, вынужден сообщить о вашем отчислении!

Сбрасываю звонок. Прижимаю руки ко рту, заглушаю свой плачь, рыдаю. Дрожу всем телом и не могу собраться.

Это конец.

До сегодняшнего звонка из Гарварда в моей душе все еще жила и горела надежда, что все образуется, но нет.

Чудес в этом дерьмовом мире не бывает, а если что-то тебе кажется чудом, то рано или поздно оно проявит свое гнилое нутро.

Вылетаю из этой реальности. Подвисаю.

— Да! — строгий голос на другом конце трубки. Ривз, как всегда, занят. Совещанию, видно, мешаю, но не могу утерпеть.

— Тааай! Я поступилаааа! Меня приняли! Грант — мооой! — кричу в трубку, заливаюсь слезами. Делюсь своим счастьем.

Короткая пауза. Тихий смех, от которого сердце пропускает удар, и ласковое в ответ:

— Птичка моя. Не сомневался в тебе ни секунды. Все так, как должно быть. Скоро прилечу.

Шмыгаю носом и протираю глаза рукавом. Двигаюсь. Заставляю себя шевелиться. Заливаю воду в чайник. Ставлю на огонь. Жду, пока вода закипит. Тупо наблюдаю за старым потрепанным пузатым другом со сбитой на боках эмалью.

Не думать.

Единственная установка.

Дожидаюсь пока вода закипит. Достаю свою старую чашку с новогодним веселым принтом и закидываю дешевый пакетик, заливаю его бурлящей жидкостью…

Действую на автомате.

В голове пусто. Глоток. Горячий чай отдается болью на языке, которую я намеренно себе причиняю, чтобы очнуться. Подхожу к окну. Сажусь на подоконник и рассматриваю убогий пейзаж. Горячий чай без сахара жжет внутренности, но мне все одно.

Смотрю в окно. Наблюдаю.

Зима в этом году началась раньше обычного и не собирается сдавать позиций. Густой туман окутал округу. Грязный снег некрасивыми кляксами разбрызган по асфальту.

С экологией здесь беда, конечно.

Холодные улицы на первый взгляд кажутся безлюдными, изредка на них можно встретить торопящегося домой запоздалого пешехода.

В нашей квартире день ото дня не становится теплее. Со страхом вспоминаю, что в лютую зиму виднеется пар при дыхании. Старые окна не сдерживают сквозняков. Как в таких условиях следить за больной, не знаю…

— Мама… — шепотом и из глаз слезы.

Вздыхаю. Сердце сильно болит. Все еще надеюсь на лучшее. Почему-то вспоминаю, то раннее утро, когда Гринвуд пришел на перевес со спортивной сумкой, забитой кэшем.

В трущобах это практически невероятная сделка и я даже не предполагаю с кем именно общается Фил, раз сумел провернуть подобное.

Гринвуд шокирует. Очень своеобразный. Без тормозов. Не отесан и не образован, шпана. Но вместе с тем. Есть в нем что-то.

Он пошел со мной. Решил все. А в кабинете лечащего врача развязный уличный пацан расположился в кресле напротив Навина, доводя своими вопросами и уточнениями доктора до припадка, заставляя его то краснеть, то бледнеть. Давая понять, кто он и откуда пришел.

Немного начинаю понимать этого мужчину. Фил действует согласно законам трущоб. Заставляет себя уважать. Считаться с собой.

Всегда доминирует.

Вспышка воспоминания заставляет передернуть плечами, как при ознобе.

Надеваю обувь, поворачиваюсь к Гринвуду спиной, готовясь идти в больницу. Внезапно лечу на дверь. В шоке смотрю на Фила. Прижимает собою. А у меня глаза жжет.

— Не могу не трогать! — безумный шепот. И необратимость приближения изуродованных губ. Мотаю головой.

— Отпусти. Фил, остынь! — говорю спокойно, пытаюсь довести свою мысль до него.

Серые глаза превращаются в графиты, темнеют, смотрят с похотью, нагло, на этой серебристой глади вижу свое растерянное отражение. Грубые, татуированные руки во всю зажимают.

Смотрю на горло, где забита страшная татуировка. Особый знак принадлежности к определенной хунте трущоб. Безжалостный убийца. Успокаиваю себя тем, что, если бы хотел меня убить, я бы уже была мертва. Но от этого не легче.

Страшный и вместе с этим безумно притягательный. Касается меня, ласкает кожу, которая покрывается холодной зыбью мурашек. Проверяет мой предел, доводит до исступления и паники.

Опускает взгляд на грудь, прикрытую грубой вязкой свитера. Только от порочности этого взгляда, чувствую, как соски напрягаются. Мое тело отвечает, чувствует сильного самца и реагирует.

Страх сковывает. Ощущаю, как покрываюсь холодной испариной. Прикусывает нижнюю губу, изучает меня.

Дергаюсь в попытке избавиться от чужих рук. Гринвуд неуравновешенный псих. Или просто ему дико нравиться играть на моем страхе.

Наклоняется ко мне, заглядывает в глаза, заставляет чувствовать странные противоречивые эмоции. Пугающий. Грубый. Не могу понять то ли он меня сейчас изнасилует, то ли просто пришибет. Без тормозов совсем.

— Что в тебе такого, Адик, ммм? — выдыхает в лицо, обдает горячим дыханием. Невменяемый сейчас.

— Почему меня глючит, когда ты рядом?

— Ничего! Во мне нет ничего! Отпусти!

Шиплю в ответ, пытаюсь оттолкнуть, но Гринвуд сильный. Очень. Не вырваться.

Ловит мои руки, фиксирует над головой. Прислоняется ко мне, впечатывает свой лоб в дверь за моей спиной.

Стоит. Не двигается. Держит. Не реагирую. Жду, когда его отпустит…

Кажется, мое напускное безразличие задевает Гринвуда и действует совсем наоборот. Я вывожу его из себя.

Вскидывается и ловит мой взгляд. Приподнимает бровь и улыбается. Холодею от дикости, которую читаю на дне глаз цвета ртути.

Хватает с силой за волосы и приподнимает, заставляет встать на цыпочки и тянуться всем телом за его рукой. Приближает мое лицо к своему. Берет мой взгляд в плен. Пытаюсь вырваться, впиваюсь ногтями в татуированную руку.

В ужасе наблюдаю за его лицом с заострившимися чертами, с отражением лютого желания в глазах. Страшно красив. Именно так и никак иначе.

Гринвуд дитя улицы. У него нет холодности и выдержки присущей людям из высшего общества. Горячий парень. Резкий. Опасный. С грубыми замашками.

— Сука. Бездушная… — оскорбление звучит восхищением в его устах. От него жаром веет.

Качает головой, словно пытаясь совладать с собой, облизывает губы со шрамом и улыбается алчно, демонстрируя белоснежный оскал.

— Даже не надейся, отделаться от меня. — резкие слова, человека убежденного в своей правоте, — Я твоего мудака из тебя все равно вытрахаю, Адик. Узнаю кто и порешу.

Прикрываю глаза. Не хочу ничего видеть и слышать. Мне бы забраться куда-нибудь, спрятаться в темноте, где нет ни мыслей, ни боли, ни людей.

Жду жестокости, но вместо этого Гринвуд обхватывает мой затылок, массирует кожу, которая гудит после его грубости.

— Тшш, хорошая моя, не бойся. Не зли меня своей холодностью, золотая девочка. Подумай. Не мне неграмотному тебя учить. Заменяй воспоминания… Подобное лечится только подобным.

Кончик горячего языка облизывает мои дрожащие губы, и хватка ослабевает. Гринвуд отпускает, отходит.

Открываю глаза и нарываюсь на жадный взгляд разгоряченного мужчины, которому мне нечего предложить.

Отворачиваюсь.

Подрагивающими пальцами открываю дверь.

Мы выходим.