Глава 11

С утра Андрей заглянул к Марине. Та все еще спала, и будить сыщик ее не рискнул — по медицинским показаниям. А еще потому, что боялся попросту сорваться на непослушную девчонку.

А раз так, лучше потратить время с пользой, наведавшись к Олегу. Хоть и верилось в то с трудом, а по всему выходило, что нельзя молочного братца из подозреваемых исключать. Да он вообще в этом деле в первых рядах. Ну и горбун Исидор еще. Вот только Олег сейчас был ближе: Васса успела насплетничать, что вернулся художник к утру, видно, хорошо напраздновался и без забот завалился спать. Все было ему как с гуся вода, и туман не брал.

Чем больше бранилась на Олега Васса, тем сильнее злился Андрей. Он не верил, конечно, что Марина попала в туман по его вине — вряд ли братец девушек туда толкает, скорее, живописал бы да в кровать заволок или где он там с ними страсти крутит. Но от того не становилось Звягинцеву легче. Руки продолжали трястись, как у пьяного, а изнутри подпирала злость.

Никогда он не вымещал ту на других, старался быть ровным со всеми: и с пострадавшими, и с преступниками. Но сама мысль о том, что Марина могла сгинуть, как прочие, а Олег — оказаться тому причиной, доводила до кровавой пелены в глазах.

Дверь в комнату молочного брата он распахнул чуть ли не с ноги. Внутри воняло краской и несвежей одеждой. И чем-то противным еще: луком, перегаром, рвотой… Причину вони Андрей определить не мог, и оттого злился еще сильнее.

Олег спал. Спал на животе, свесив дебелую ручищу с постели, занавесившись светлыми волосами и всхрапывая. И сколько ни пытался растолкать его Андрей, не вышло. Кипя от ярости, кинулся он в кухню за ведром ледяной воды. А там как ни в чем не бывало сидела над кашей с изюмом Марина и ела, аж трещало за ушами.

— Так есть хочется, словно неделю голодала! — говорила она Агафье, придвигая стакан молока и сыпля туда сахару.

— А вам-то накрывать, барин? — спросила кухарка Звягинцева. — Или в библиотеку принесть? А может, в столовой?

Он сощурил глаза:

— Не зови меня барином. И я не голоден.

Взгляд ножом воткнулся в Марину. Девушка закашлялась. Стала крошить в тарелку ломтик белого хлеба. Руки тряслись уже у нее. Ну, или Андрею так казалось.

Весь пережитый ужас, весь страх за нее хотелось влить в этот взгляд. Чтобы дошло. Чтобы поумнела и не лезла туда, где по-настоящему опасно. Хотя бы до того времени, как получит навыки, позволяющие уцелеть там, где обыватель не сладит.

— Дайте ж вы девочке спокойно поесть, — Агафья встряхнула полотенце. — Да и сами садитесь.

— Андрей Ильич? — пискнула Клюева.

— Завтракайте. А после я желаю получить от вас пояснения.

— Я уже.

— Да что ж вы? Дите голодное! — вмешалась Агафья. — Всю ночь по болоту мытарилась без крошки во рту!

Васса тоже сердито брякнула котелками. После вчерашней отповеди, о которой Агафья наверняка сообщила Груне, та, похоже, решила Вассе вовсе готовку не доверять. Ну, как не доверять? Для собак она сейчас похлебку варила, не для людей. И ладно, вовсе из кухни старую не изгнали, а то б послушались, а он вчера не очень-то соображал, какие приказы отдает.

Андрей дернулся на резкий звук.

— Замечательно, — ядовито отозвался он, заступничество Агафьи игнорируя. — Но убедитесь еще раз, что съеденного вам достанет на целый день. Либо возьмите перекус с собой. Поскольку сегодня вообще из своей комнаты вы не выйдете.

— Да что ж это деется? Да в себе ли вы, Андрей Ильич? — Агафья взмахнула и щелкнула полотенцем, как кнутом. — Чтобы дитятко натерпевшееся так стращать? Еды лишать да в комнате запирать.

Андрей поднял голову: тут еще и заспанная Груня появилась на пороге, на ходу заплетая косу. Глаза у нее тоже были ошалевшие.

— Что ж ты с невестой, как с малым ребенком-то? — спросила она, входя и цепляя Андрея бедром. Спросила тихо, чтобы другие не расслышали.

Но Звягинцеву шлея под хвост попала.

— Моя невеста, — выделил он голосом, — сейчас пойдет к себе и из комнаты до ужина ни ногой. А там я еще и посмотрю, не продлить ли домашний арест. А вы все, — добавил сухо, — по двору осторожнее ходите. С утра под окнами медведь рычал.

— Что-то вы совсем непутевое несете, Андрей Ильич, — нахмурилась Агафья. — Откуда медведь? Я не слышала!

— А я слышал. Кухня просто в другой стороне. А вы ступайте, Марина Викторовна!

— Пусть хоть чаю попьет.

— Чаю ей принесете вместе с обедом. Если я решу, что обед моя невеста заслужила.

— Феодал! — с обидой выдохнула Марина, вскочив из-за стола так, что тарелки зазвенели.

— А еще сатрап и деспот, — кивнул Андрей и добавил тихо и зло: — Извольте в свою комнату уйти.

Марина промаршировала мимо него, ровно прозвучали шаги по коридору, двери хлопнули. Лязгнула задвижка, и наступила тишина.

— Ну и феодал, ну и ладно, — пробурчал сыщик себе под нос, проворачивая со скрипом ключ в замке. Надо бы наказать Прохору все замки в дверях смазать, а то ж не поместье, полное безобразие. То с потолка ливмя льет, то замок скрежещет…

— Хорошо закрылись, Марина Викторовна? — спросил он, входя в свою спальню. — Надеюсь, и эту дверь не пропустили? — задвинул засов, о котором прежде и не вспоминал, понимая, что Марина по собственной воле к нему не вломится. — Не вздумайте открыть, а то не посмотрю на девичью добродетель, войду и выпорю.

Из соседней комнаты не донеслось ни звука: стул не скрипнул, кровать не прогнулась. Помощница молчала, как мышь под веником. Ну, хоть не плачет, ему только ее истерики не хватало. Сам вчера чуть не сорвался. Олегу бы всыпать. Картинки он, видите ли, малюет да барином представляется. Нет бы за домом присмотреть, недоделки до ума довести.

Олег, легок на помине, выполз из комнаты, когда Звягинцев возвращался в кухню — хоть чаю попить, чтобы остудить буйну голову. Разумеется, молочный братец попал под горячую руку. Стоял в одних подштанниках и несвежей распахнутой рубашке, — это когда столько женщин в доме и невеста хозяина еще! — привалившись к косяку, вцепившись красивыми длинными пальцами в крашеное дерево, обрюзгший, помятый, словно ему не под тридцать было, а весь сороковник. Босой, и брюшко свешивалось над гашником. Вторая рука почесывала волосатую грудь. Лицо тоже было опухшим и небритым, с темно-рыжей щетиной, контрастировавшей с длинными волосами цвета солнечных полуденных лучей. И глазами лупал, скотина такая.

Андрей схватил братца загрудки и тряхнул, как грушу. Хотя весом Олег сильно превосходил его самого, но пытался пятиться от озверевшего хозяина, оттого тому удалось протащить художника по коридору до самой прихожей. Злость вела, злость и заставила по-змеиному зашипеть в лицо:

— Ты, жертва страстей, ты мне сейчас все расскажешь! Обо всех твоих бабах! Не то я тебя в Расторгуево в околоток сдам! Как бабника и упыря, что семь девок в болоте порешил и чуть не утопил мою невесту! Твое счастье, что она вернулась…

— Чиво? Кто вернулась?

— Марина!

— Откудовыа-а⁈ — Олег смачно зевнул. — А она шо, пропадала? — и с трудом сфокусировал взгляд на сыщике. — Андрюш, ты чего? Я только утром пришел и спать сразу увалился. Какие бабы? Они ж все там, в лесу…

— Ах ты скотина блудливая, барин самозванный! Привык на всем готовеньком ни хрена не делать, только девок портить! Дрова колоть будешь, коров доить… Уж я тебя!..

— Андрюша!..

Олег попытался вырваться и отползти еще дальше, но куда там! Звягинцева несло.

— Нахрен из дому прогоню! — он еще раз хорошенько встряхнул молочного брата. — Где твои бабы?

— Т-там! — Олег пальцем показал вверх и в сторону лестницы в мезонин.

Обрюзгшее от недосыпа и неумеренности лицо отразило панику.

— Чего? — пришел черед опешить Андрею. — Ты их там прячешь? Что, на чердаке? Проще же прикопать в подвале…

Олег побелел.

— Ан-ндрюша… Может, водички? Я их не прячу, я их ваще в доме не держу. Картины там, — и стал грузно подниматься по лестнице, тихонько стеная: — Ну как ты мог обо мне такое подумать? Я их ваще не неволю! А что спелыми яблочками в руки падают, так даже не волшба — доля моя такая, я тонкая ранимая душа, художник…

— Заткнись, мазила! — прошипел, пиная его в спину, Андрей. — Шибче двигайся, а то чуть ползешь.

Мезонин оказался тесным и очень светлым. И ужасно захламленным. Старые перемазанные краской халаты, грязные палитры, мольберты, холсты всех размеров, развернутые лицевой стороной к стенам, мятые тюбики с краской, кисти, сунутые в растворитель или раскиданные как попало. Творческий беспорядок, от которого аккуратного Андрея буквально затрясло. И тяжелая вонь масляной краски и сурика.

Чуть ли не строевым шагом пройдя мезонин насквозь, он отворил окно на другой стороне. Потянуло сквозняком и садовой свежестью.

— Вот, — Андрей положил список пропавших на край деревянного сундука. — С кем из них ты имел дело? Давай о каждой и поподробнее. И о каждом, если присутствуют ревнивые мужья.

— Я? Да никогда! Ты меня плохо знаешь!

— Беда в том, Олежек, — очень тихо процедил Андрей, — что я знаю тебя очень хорошо. И страшно жалею, что матушка тогда проявила участие и уговорила отца дать тебе свою фамилию.

— Жестокосердное ты существо, Андрей, — Олег вздохнул, осуждающе покосился на Звягинцева, двумя пальцами взял список и глянул на него искоса, как на гадюку.

— Феодал, — подсказал Андрей сладко.

Услышать подобное от Марины было обидно, но не показывать же, да еще братцу.

— Феодал, — печально согласился Олег и тут же обаятельно улыбнулся.

Возможно, на барышень такая улыбка действовала неотразимо, но сыщик барышней не был. А вот безжалостным он сейчас точно был, а потому собирался вытрясти из братца все подробности его амурных похождений. Видит бог, не выйдет тот из мезонина, пока во всем не сознается, не выпустит его Андрей.

— Читай, говори. И врать не думай, — припечатал он. — Ты мою магию знаешь. Соврешь — почую.

— Собаки чуют, — фыркнул Олег, но тут же сбавил тон и попытался сбежать. — Мельчишь ты почерком, а я плохо вижу. Погоди, за очками в комнату спущусь.

Андрей зарычал и загородил двери.

— А малюешь ты тут, стало быть, без очков? Я должен в это поверить, что ты ослеп? — Олег отшатнулся. — Читай и говори, не то я тут форменный обыск учиню с понятыми и изъятием!

— Права не имеешь! — взвизгнул художник, а Звягинцев в ответ оскалился, вынул из кармана удостоверение частного сыщика и помахал у того перед носом. — Я-то думал — родная ты душа, молочный, почти родной брат! — всхлипнул Олег.

— А я думал, что ты не бабник и не скотина ленивая! А ты барство тут развел оголтелое, и, если б не Прохор с Груней, тут бы давно развалилось все!

— Груня… — Олег поднял очи горе. — Огонь девка была, жаль состарилась…

— На себя посмотри! — рявкнул Андрей, обидевшись за подругу детства. — Квашня Ивановна, а не мужик! Пузо отрастил, как будто тебе за полтинник! Время мое не трать! Тут медведь с утра орал, так я тебя ему скормлю!

— Меня?.. — Олег все продолжал юлить, тянуть время.

Андрей, озлишись, толкнул его в грудь раскрытой ладонью, заставив плюхнуться на скамью, а сам решительно подступил к полотнам.

Чтобы точно уж не ошибиться, Звягинцев взял вырвал из пальцев братца список и вчитался в описания.

«Дарина Вешкина девятнадцати лет, не замужем, глаза черные, волосы колера сырой соломы… Аглая Марычева двадцати и трех лет, белявая, сероглазая, лицо востро, на правой щеке родинка в виде сердечка… Катерина Киселева чернявая, смуглая, волосы мелким бесом вьются, грудь большая, бедра широкие…»

Все, все эти девицы и женщины были на картинах Олега, которые Андрей споро отворачивал от стен, отставляя в сторону пейзажи и портреты тех, кого видел в деревне. Изображения пропавших женщин были разными: ростовые, поясные, где-то дамы сидели, где-то стояли, а где-то… хм… Вот разве что две девчонки, молоденькие совсем, вместе на одной картине изображенные: хохотушки такие, но глазками стреляют, да и вроде как невинные. Последние пропавшие — Ксения Шикина и Василиса Зуева. Но одно их всех объединяло несомненно — каждая была Олегу музой, слегка блудливой, полуодетой или вовсе без единого лоскутка, лишь шеи и руки в кораллах. Одна, Федора Угольникова, и вовсе в корсете, утянутом на тонкой талии. Кожа каждой, независимо от оттенка, воздушно светилась так, что окажись тут мужчина послабее Андрея, на слюну бы изошел. Откуда Олег взял корсет? Селяне такого не носили. Как сказал бы Прохор, «срамота». Хотя, стоп. Угольников — это же учитель, муж? Ишь, затейник! И Олежек тоже: резкий диссонанс кружевной тряпочки с интерьером простой деревенской горницы делали этот портрет особенно вызывающим.

— А это у тебя что, две музы разом? — не выдержал Андрей, указав на изображение двух девчонок: даже представлять страшно было, что за блуд братец творил сразу с обеими малолетками.

— Да ну! Дурехи мелкие, — отмахнулся Олег. — Сами сюда бегали, ко мне липли. Ну и нарисовал, больше, чтобы отстали. Вон же, сад наш, не видишь, что ли? Даже ходить с ними куда-то лень было, прямо на дорожке лавку поставил.

— То есть, у тебя с ними ничего не было? — сощурился сыщик.

— Да сдались они мне! — насупился художник.

В деревне, как успел узнать Звягинцев, опрашивая селян, и в самом деле не ходили сплетни о связи Ксении Шикиной и Василисы Зуевой с Олегом. Да и Груня что-то такое упоминала, что сами они сюда зачастили, якобы за козлятами. Олег не врал, что на них не зарился, это и без магии видно было — ни восторга в глазах, ни улыбочки масленой. Но все же нарисовал девок малолетних. И те пропали. Кому-то музы его поперек горла, что ли?

Следующий портрет вытянул Андрей из самой глубины, где лежали забытые у стеночки, запыленные поверху картины. На нем была Груня, но не теперешняя, а двадцатилетней расцветающей красы. Не в дурацком корсете с бантиками и рюшами, а в рубахе, выходящая из воды. Ткань облепила тело, показывая все его выпуклости и впадинки, толстая коса гордо обвивала голову, а капельки воды сверкали по коже. И глаза казались вовсе бездонными. Девушка на портрете за стебель несла розоватую по краю лепестков водяную лилию. Вокруг был конец весны с цветущей сиренью и соловьями. Нет, на полотне птиц не было, но угадывались они в кущах. И Аграфена казалась такой живой, что Андрей аж задохнулся от восторга.

«Может же, стервец», — подумал почти с отчаяньем.

Сам он из искусств больше почитал театр, нежели живопись, но на юридическом прошел специальный курс по искусствоведению и потому мог оценить по достоинству то, что видел. Не только в деньгах — а стоить могли картины великие тысячи, выстави их Олег на продажу.

Поздние вещи были более вызывающими и вульгарными, но свет и легкость кисти никуда не делись, пожалуй, даже стали более отточенными.

Олег обреченно сопел за спиной, не смея ни вмешаться, ни отойти. Дозревал, верно, к исповеди о том, что связало его со всеми пропавшими женщинами. А Звягинцев залез в самый дальний угол, где притулились еще два холста.

С первой, маленькой доски — именно доски, не полотна — сушила зубки Раддка, вполне себе одетая. Сыщик оглянулся на молочного брата. Тот развел руками.

— А что ж ты эту ню не нарисовал?

— Так недотрога. Сказала, до свадьбы ни-ни. Мол, позора не оберется. А ежели женюсь, так завсегда радая.

Андрей усмехнулся:

— Нашла, значит, коса на камень. А это кто?

Хотя он и так уже узнал, кто. И по вышивке, о которой слышал немало, и по золотой толстой косе, обернутой вокруг головы и прикрытой расписным платком. Нарисована Смиляна была в рост и вовсе одетая. Но если в Раддке бросалась в глаза угловатость подростка и откляченная в наивной попытке соблазнить губка, то эта женщина была полна любви и достоинства. На четверых бы хватило. За спиной красавицы, обнимавшей одной рукой корзину, полную алых сочных ягод, просматривались вроде как покосившиеся камни, в просвете между ними виднелся почерневший от времени рогатый идол. И тревожащий пламенный закат над болотом.

— Смиляна Коныч? — переспросил Андрей для порядка.

— Она, — с уважительным придыханием отозвался Олег.

— А где рисовал?

— Дак на капище. На болотах Велесово капище есть, фактура, я тебе скажу, свет, романтично, опять же. Я как Смиляну там увидел, так и запал. Говорю, ну дай я тебе нарисую.

— А она?

— Малюй, говорит, искусство Велесу угодно. Но чтоб раздеться или что такое — ни-ни, — бухтел Олег. — Верная, грит, жена и мужа люблю. А что он горбун косорукий, так дело не мое. Корзиной меня огрела, во, шрам видно еще, — он оттянул уголок левого глаза.

Впрочем, сыщик проверять, есть там шрам или нет, не стал. Но с трудом сдержал смешок.

— Так и отходила? А как же ты ее намалевал?

— Так она сперва огневалась, но потом для эскиза попозировать согласилась. А фон я после отдельно ходил рисовать и закат поймал. Какой закат! Вишня и румяна… — закатил глаза Олег. — В Фартании какой али Китеже выставить — дак с руками оторвали бы…

Он вздохнул и продолжил уже не так восторженно:

— Но тут Смилянка пропала, горбун узнал, что я писал ее, озлился да отомстить решил. Хотя тоже ее любил пуще жизни. Ну вот со мной понятно, мне муза нужна, каждый раз новая, так я баб люблю, — вещал он, — а ревновать — ни-ни. Потому как сурьезными отношениями вязать свой талант не обязан, вдруг как зачахнет в неволе-то. Места вот жаль. Как упал туман, так первым делом гати поел, и не пройдешь. А какое место! Тестом перло, как писалось! Да здесь вообще воздух, что ли, особый? Вот как приехали мы сюда… ну, почти, так меня и подкинуло. Как вокруг посмотрю али на девку какую гляну, так руки сами к кистям тянутся. А-а-а… — Олег махнул рукой и прикрыл ею глаза, словно в томлении. — Тебе-то, приземленной натуре, меня не понять.

Звягинцев едва удержался, чтобы не отвесить молочному братцу подзатыльник. Так, за руку слегка тряхнул, твердо убеждаясь, что ни полслова тот не соврал для разнообразия.

Нашел, понимаешь, натуру приземленную. И вдруг подумал: а если и правда так Марину ревнует, что аж прибить ее готов за все приключения? Так не готов же, просто наорал. И то потому как себя не бережет и лезет туда, куда и взрослому мужику лезть опасно. А он беспокоится, ровно курица о цыпленке. Да чтоб его!

— Но Смиляна ж до тумана пропала? — уточнил он.

— Точно до тумана. Ушла на болото да не вернулась. Дня за три или даже поболе. Давно было, не помню точно, — почесал затылок Олег. — Коныч за ней дюже рвался утопиться тогда, еле как усмирили. Да не похоже, чтоб убил и прикидывался! Она на том болоте каждую кочку знала, каждую травинку. А тут туман проклятущий. Так дальше и искать не могли. Да и дел в деревне вечно невпроворот.

— Ой, кто бы говорил о делах, — с ехидцей усмехнулся Андрей.

— Дак пишу ж! — Олег с гордостью указал на картины. Тряхнул волосами — не иначе от повадки такой все девки млели. Сам небритый, мазила, одет затрапезно, а волосы ухоженные, светятся.

— Знать бы вот, на что ты этим бабам да девкам сдался, обормот эдакий, — произнес сыщик с безнадежностью.

— Так мужики да парни у них слабкие. Вон хоть Фроську-ветихвостку возьми. Витька, муж ее, вовсе ледащий. Я хоть пью, так меру знаю, а он просто дурак, — флегматично отвечал Олег.

На том и расстались. У Аграфены спросил Андрей, где искать Прохора. Оказалось, он Андреева коня самолично до кузни повел, подкова у того отвалилась. На полдороги и встретились.

Андрей почесал коня под гривой — тот аж шею изогнул от удовольствия. А сыщик еще и оделил соленой горбушкой. И стал Прохора подробно пытать об Исидоре со Смиляной. Те же дни Прохор сосчитал от ее пропажи, что и в селе, и Олег. С последним управляющий точно не сговаривался, вроде как вышел меж Олегом и Аграфеной Денисовной некий грех. Всяко, управляющий, поминая Олега, сквозь зубы цедил — а ведь точно стал помягче с жинкой на сносях. И об Исидоре Коныче горбатом слова не сказал дурного. Наоборот, было б таких побольше в селе — цены б селу не было.

Оба искусники-мастера подобрались знатные: Смиляна в вышивке, Исидор в деревянной резьбе, да мебели, да прочем столярном рукомесле. Вот наличники со ставнями собрать одной рукой не мог, мужики подсобляли, но кружевные терема да игрушки, да резные люльки, да самопрялки и прочее деревянное кудество — вот то он. И душою чист. И с матушкой Дружаной всегда посоветуется. Она его от самоубийства и отговорила. Но с пропажи жены вовсе стал нелюдим. Сычом сидит в избе, в последнее время только стал на ярмарки выезжать, и то не далее Расторгуева. А так бы и в столицах его поделки с руками отрывали бы. Дал бы ему денег кто на переезд от печальных для него мест подальше…

И еще раз твердо повторил Прохор, что жены своей тот ни за что не убил бы, надышаться на нее не мог, на руках, почитай, носил. А другим она от ворот поворот такой давала, что и лезть не смели. Скорей оступилась с кочки да утонула, в болоте быстро оно.

И Звягинцев в очередной раз дал себе слово поговорить-таки с Исидором. Лучше все узнать из первых рук да на правду ж проверить. Магия не соврет. Можно будет еще одного подозреваемого исключить.

Прохор свернул на конюшню, а после к себе собирался, обедать. Андрей сразу на кухню пошел — не позавтракал же толком. Подумалось, что и невесту стоило бы выпустить, хотя бы затем, чтоб накормить и выяснить наконец, с чего ее в туман понесло. Герострат мазнул хвостом по ногам и первым проскользнул в дверь. Когда Звягинцев вошел следом, он уже терся у ног — Марины!

А та вместе с Агафьей месила тесто на столе, засыпанном мукой.

Андрей сморгнул. Ей-ей, в первый момент решил, что привиделось. А потом снова злость подкатила: совсем его приказы ни во что не ставят!

— Ты зачем ее выпустила⁈ — вызверился на Агафью.

— Так не выпускала я! — та в сердцах шлепнула комком теста о столешницу.

— А кто тогда⁈ — громыхнул Андрей.

— Вы, Андрей Ильич, себя недооцениваете, — с ехидной улыбочкой — в духе самого Звягинцева — пропела Марина. — Хорошо вы меня учили. Что уж там газету под дверь подсунуть да ключик вытолкнуть? Не велика наука, чтобы я ее не усвоила.

Несколько мгновений Андрей ошалело пялился на помощницу. А потом не выдержал и расхохотался. Ну как вот на нее сердиться, на хулиганку эту? А поговорить им все же надо. Не такая уж Марина дурочка, чтобы самой в туман сунуться, а значит, зачем-то посчитала это нужным.