Глава 13

Всю ночь Андрею снились кошмары. Гонялся он за медведем по лесу. Тот рысил на толстых лапах, оглядывался мордой бесстыжей, ревел, а на голове у него отчего-то круглая медвежья шапка была с аграфом, и закрепленное им перо цапли так покачивалось, точно Андрею подмигивало. Пробудился он поутру вроде как от рева медвежьего, высунул в окно ружье заряженное и выстрелил наугад. С шелестом посыпались с кустов сирени листья и капли дождя.

Вокруг все было серо и мокро. Обложные тучи занавесили небо точно застиранным, потерявшим первозданную белизну бельем, дождь кипел, пузырями вздымаясь на лужах, и наружу ну никак идти не хотелось. Даже если оседлает Андрей Гнедка, поднимет, как по тревоге, Геласия и прочих мужиков, какая в такой день охота? Да и промокнет весь, никакой плащ не спасет. А самоходка застрянет где-нибудь на бездорожье. Подождет еще день медведь, не окочурится. К сожалению.

Хотелось снова в кровать, под теплые одеяла, босые ноги мерзли на полу. Звягинцев собрал волю в кулак и принялся одеваться. Лучше на кухню выйти, где от горючих камней уютно и тепло.

Позавтракав, он постучался в двери Марины. Та вышла, скромно опустив глаза, в домашнем платье и пушистых пантуфлях.

— Ну что, Марина Викторовна, — Звягинцев взъерошил волосы. — Погода такая, не приведи господи. Так что завтракайте — и самое время нам за юридическую науку браться.

Девушка украдкой зевнула, прикрыв рукою рот.

Сошлись они в библиотеке. Дождь сплошным потоком тек по фартанским, в пол, окнам, загораживая сад, гром гремел и порыкивал, и молнии резким светом озаряли полумрак.

Данка внесла поднос с печеньем и чашками, самовар, а Раддка — свечи и керосиновые лампы. Первая, глядя на Андрея едва ли не влюбленно, осведомилась, чем еще барину полезной быть может. Ему аж неловко стало. Отмахнулся и отпустил девок. Раддка косилась недовольно.

На низком столе рядом с диваном сыщик разложил учебники, графики и схемы, поставил письменный прибор. И опустился в кожаное темно-зеленое кресло, дожидаясь, пока ученица разложит свои тетради.

Разбирали они Карфагенский статут, пункт о преимуществе вольного труда над рабским, и Звягинцев оживился, объясняя Марине, почему в Белозерье ни рабства отродясь не было, ни крепостного права, как в иных странах на западе, и как то влияло на экономику и науки. Азарт в синих глазах Марины прибавлял ему красноречия. Делал он еще короткие перерывы, рассказывая веселые истории из своей университетской жизни и юридической практики известных личностей. Иногда то были сущие анекдоты, поучительные и весьма смешные.

Подле терлась Раддка. То чаю подносила, то пирожков с черемшой и капустой. Горячего чаю в такой день выпить было приятно, но уж больно мельтешила, иногда в самый неподходящий момент, когда он уже готов был приобнять Марину, склонившуюся над толстым учебником, лежащим на коленях. Бледное лицо ее было внимательным, пряди вились вдоль висков, толстая коса падала на грудь. И Андрею хотелось обнять ее и защитить от всех бед.

А тут горничная шасть да шасть, то дверью заскрипит, то глазками стрельнет… Надоела!

— Ой и складно вы все объясняете, Андрей Ильич, — закатила Раддка черные с поволокой глаза, когда он уставился на нее недобро, — даже я все поняла.

— Радда, милая моя, — произнес Андрей ледяным шершавым голосом, — приберитесь в спальне моей, там пыли намело, только к ружью не прикасайтесь, опасно. Ясно вам?

— Да что ж тут неясного? — она как-то сразу напружинилась, покраснела и из комнаты выскочила.

— Что ж вы, Андрей Ильич? — попеняла Марина. — Она ж со всей душой.

— Половицами скрипит, раздражает, уж простите, Марина Викторовна. А не поесть ли нам пирожков, пока горячие?

Ведь в самом деле загонял девочку этой юриспруденцией. Он широко зевнул, глядя на окна — дождь, казалось, припустил еще сильнее. Вот как медведя полевать-то?

Марина охотно взялась за пирожки. Вот ровно как доктор прописал: хрустела поджаристой корочкой, прихлебывала чай. Андрей и сам с удовольствием пил горячее, раздумывая, не отправить ли исполнительную Данку печку внизу растопить. Или как-то Таисию под это припрячь, если объясниться получится? Все одно только шарится по дому каменным статуем, аж пол под ней ходит, и лишь на мужицкую работу годна.

— Ой, Андрей Ильич, — на минутку отвлеклась от пирожка Марина, — вы ж мне так и не рассказали тогда, что делали в Расторгуево. Как расследование вели?

— Там не вел, — улыбнулся он и стал рассказывать, как посылал Осокину телеграмму на пятьдесят слов да как пялился на него начальник почты, ту телеграмму принимавший. Посоветовал все «зпт» и «тчк» выкинуть, чтобы дешевле вышло. И пожелал удачи в сложном предприятии. В самом Расторгуево электрики тоже не всегда торопились дело делать, а деревня не такая уж и маленькая, аж со станцией.

О расследовании и части своих выводов Звягинцев Марине тоже рассказал. Знал он за собой особенность: если с кем сложным и запутанным делом поделиться, оно лучше в голове укладывается и логику выстроить проще. Собственно, так и в книгах было, да хоть у того же доктора Григгера — всегда при частном сыщике имелся расторопный и (глуповатого Андрей пропустил) заинтересованный помощник, на котором сыщик оттачивает свою логику и выводы по делу. Ну и улики тот ему помогает собирать или отстреляться по нужде.

— Кстати, Антон Силантиевич собирается нас новой книгой порадовать, не определился пока только с героем. Но обещал, будет бомба. Я для вас о новой книге похлопочу и перешлю… во Властинец.

Он глубоко вздохнул. Показалось Андрею, необходимость уехать и Марину не радует. Или в ее печали ливень был виноват? Даже в сад не выйти. Скучно в деревне при дожде.

Она помялась, пожмякала руками платье:

— Андрей Ильич, я… Вот что. У Федота, садовника, одна из дочек, Злата, умная дюже. Ей бы учиться. В гимназию поступать или хотя бы в реальное. А у Федота столько денег нет, да и связей. Тем более в пансион ее послать. Я бы… если можно… просила бы. Очень умная, правда! И… вы не сердитесь только… я ей книги из библиотеки вашей брать разрешила. Если вы «Землеописание шинджурское и иных стран на восходе» путешественника Поликарпа Рестроф искать станете, так не пугайтесь. У нее оно. Прочитает — вернет.

И уставила на Звягинцева синие огромные глазищи. Ну вот и как ей отказать, коли так смотрит? Как на божество.

Андрей неловко засмеялся.

— Как будет время, приводи Злату в дом, я ее проэкзаменую, и, если вправду умна — определить в Ухарске в учение помогу.

Марина подскочила, словно ребенок, в ладоши захлопала. И точно просияла изнутри. Такая она нравилась Андрею куда больше, чем вчерашней язвой. Хотя, будь она дурочкой безответной, он и внимания не обратил бы, не потянуло бы к такой. Он хмыкнул, а ведь станет супругой — любой придется терпеть. Ну, до того далеко, а может, вовсе нереально. Мало ли что пять лет разлуки с их чувствами сделают. Если у нее к нему они вовсе есть.

— Так о чем мы говорили?

— О помощнике сыщика, — улыбнулась с легкой ехидцей Марина, — который помогает отстреляться. А я так вовсе стрелять не умею.

— Да, неудачный у нас первый урок вышел. Хотите продолжить? Сыщику оно и необходимо, если вы всерьез намерены поступать на юридический факультет и по следственному делу специализироваться.

Она аж подпрыгнула, вспыхивая возмущением. И Андрей, пряча глаза, чтобы девочка смеха в них не заметила, сказал, что стрелять ее непременно научит. Только в сад сейчас не выйти, погода уж больно неподходящая.

— Да и сила в руках нужна. Вам же не дамский «мопс» выдадут, а настоящее служебное оружие. Пойдемте вот.

Он завел Марину в гладильную комнату. Дождь громко стучал по крыше, в единственное небольшое окошко душной зеленью лезли плети малины, точно мечтали укрыться от непогоды. Пахло свежим бельем и мылом. Андрей поставил керосиновую лампу на бочку в углу.

Марина с интересом огляделась.

— Мы тут будем стрелять?

Андрей сдержал фырканье.

— Мы тут будем иначе тренироваться.

Он оглянулся и нашел глазами утюг — древний, чугунный, без горяч-камня или пара, обыкновенный угольный, тяжелый, как ядро пушечное. Его давно бы следовало выкинуть, да рачительная Груня, видно, приберегла на черный день. Когда или магия закончится, или электричество отключат. Андрей взвесил на руке ржавое чудовище: сгодится.

— Итак, встанем, Марина Викторовна. Спина прямая, ноги слегка раздвинуты, правая чуть вперед, — он ступней чуть подвинул ее ногу, встал у Марины за спиной.

Она задышала часто, то ли от испуга, то ли от предвкушения. Хотелось обнять ее, прижать к себе, провести костяшками пальцев по нежному абрису щеки, поцеловать тонкую шею под косой, зарозовевшее ушко. Звягинцев едва сдержался. Нельзя, напугает же, ребенок совсем. Прикрыл глаза, и почему-то перед внутренним взором встали разметавшиеся по подушке золотые локоны Альбины.

«Совсем сдурел, Звягинцев!», — мысленно рявкнул он на себя и отступил на полшага.

— Спину прямее. Правую руку вытяните горизонтально на уровне плеча, — он приподнял локоть Марины чуть повыше и проверил правильность позиции. — Представьте, что у вас в руке пистолет. Прищурьте левый глаз и вообразите, что вы так аккуратненько жмете…

— На курок?

— На спусковой крючок. Плавненько, выдыхая. И запомните это ощущение. Готовы?

— Ага.

— Спокойнее, спокойнее, не напрягайтесь, — он словно с котом или маленьким ребенком разговаривал. А что? Рычать инструкторы будут в университетском тире. Так на них лопухов-студентов море разливанное, и каждого проинструктируй да пристрожь. А тут можно с толком и расстановкой объяснять. — И рука с пистолетом должна быть продолжением вашего глаза. Куда смотрите, туда и стреляете. Главное, чтобы не дернулась она.

— А пистолет вы мне сейчас дадите для тренировки? — с умоляющим взглядом обернулась к нему Марина. — Хоть незаряженный…

— Револьвер. Нет, сейчас не дам. Позже, когда погода переменится и время будет, в саду постреляете. А пока надо руку натренировать, тут не великая сила, но надобна. А то как дернется рука ослабев — так и пуля в молоко. А оно нам надо, Марина… Викторовна?

Она по-детски замотала головой, светлое облако волос вокруг головы тряхнулось. До чего же она была сейчас хороша и мила!

— Будем руку тренировать.

И он сунул Марине угольный утюг. Тот и для Андреевой руки тяжеловат был. А Маринина так и вовсе опустилась. Она охнула.

— Верните руку в то же положение, Марина, и держите сколько сможете, — дал инструкцию Андрей. — После утюга револьвер вам пушинкой покажется. Конечно, надобно, чтобы вы не просто тяжесть держали, а поднимали вверх-вниз, как гирю малую, но гирь тут нет, да и в Расторгуеве, боюсь, не найдутся. Они для силачей все больше цирковых и спортсменов.

Марина пыхтела, сопела, губы грызла, но утюг держала.

— Андрей Ильич! — сбежала по паре ступенек в гладильную Раддка. — Там вас Прохор Денисович дожидаются по важному вопросу.

— Марина, держите. Я сейчас, — и пошел следом за горничной. Та вертела бедрами, оглядывалась, и виделся в ее глазах Андрею некий призыв. Который он из головы выкинуть поспешил, отправил Раддку прочь, и в кабинет к Прохору вошел.

Управляющему вздумалось ремонт обсудить. Ну в самом деле: дождь пошел и с крыши полило прямо в комнату. Хорошо, кровать отодвинули, постель просушили. А сквозь дыры в потолке, Геростратом проделанные, так и льется — тазы подставлять не успевают. Прохор хотел на чердак подняться, да только по мокроте да темени Звягинцев там шариться отказался. Да и выйти в оба крыла можно было только из мезонина, а там сейчас Олег творил. Ну его, связываться. Потом глянут, когда его не будет.

Пока же порешали, что и сколько понадобиться может да кого звать на работы. Опомнился Андрей не сразу. Да еще и погода эта, делающая голову дурной. Только когда стрелка часов со скрипом провернулась и кукушка откуковала, что ей положено, вспомнил Андрей о Марине и в гладильную побежал.

Марина все еще держала перед собой на вытянутой руке проклятущий утюг. И не заметно было, чтобы его выпускала. Держалась из последних сил: колени дрожали, руки тряслись, но девушка не сдавалась. Силой пришлось разгибать сведенные судорогой пальцы, чтобы отнять у нее неподъемную чугунину.

— Марина, что ж вы творите⁈ — шепотом орал Андрей, обнимая невесту за талию и прижимая к себе — сама стоять она, похоже, уже не могла. — По уму надо было. Устали — дайте мышцам расслабиться. Я ж вас тренировал, а не собирался угробить тем утюгом!

— Но вы же… но вы же сказали… — девушка едва ли не плакала, повисая тряпочкой на Андрее.

— По уму, а не только по приказу! — он испытывал одномоментное желание расцеловать дуреху и разорвать на клочки, кусочки и тряпочки, чтобы не доверяла так слепо и действовала по логике и уму, не терзая себя. Усадил Марину на табурет, и она застонала, заерзала, поворачиваясь боком и морщась. Похоже, вчерашняя скачка тоже даром не прошла. — Руку из рукава вытащите. Быстро!

— Ч-что? — она вспыхнула.

— Мне самому вас раздеть? — зашипел Звягинцев. — Тогда вам завтра же за меня замуж выйти придется! Быстро, я сказал!

Марина покраснела, кажется, вся, принялась неловко расстегивать мелкие пуговички на груди. До конца не дошла, поэтому вытаскивала руку с трудом, едва не плача. Андрей отвернулся, стараясь не смотреть на обрисовавшую девичью грудь тонкую нижнюю рубашку. Наконец Клюева из рукава выпуталась, но это усилие, похоже, оказалось роковым — рука упала плетью. Сыщик, шипя, принялся растирать плечо девушки, не позволяя выдернуть руку и не обращая внимания на гримасы боли и смущения.

— Раддка-а!!! — заорал он. — Кто-нибудь! Поумирали там все⁈ Топите баню!!!

Голос его эхом пробежал по гладильной и вылетел в коридор. Возможно, в него добавилось еще немного магии, так как прибежали Радда с Аграфеной и принялись выяснять, что стряслось.

Что стряслось, Звягинцев изложил им коротко и емко. Марина незатекшей рукой прикрыла ухо.

— Не ори, Андрей Ильич, и девочку в краску не вгоняй, — успокоила его Груня. — Сейчас натопим и веником отхлещем.

Марина покраснела еще больше и выдавила, пытаясь вырваться из рук Андрея и косясь на женщин:

— Не надо меня хлестать. В порядке я.

— Как же в порядке? Вон трясет всю, — изрекла диагноз Груня и добавила, пряча улыбку: — Обоих. Все, пошла готовить баню.

— Может, еще чего надо, Андрей Ильич? — льстиво заглянула в глаза Радда. — Так я завсегда. Или примочку какую? Маманька меня учила в травах разбираться, и от онемения членов могу…

Звягинцев скрипнул зубами. Да что ж эта девка такая липучая⁈

— Груне с баней помоги! Хоть в котел лезь, а чтоб через полчаса все было готово!

И опять взялся за руку Марины.

В баню Андрей ее отвел лично, закутав в свой сюртук — застегнуться одной рукой у Марины никак не получалось, а он не рискнул ей помогать. И так голова кругом. Хорошо хоть дождь уже лил не так сильно. Звягинцев остановился у двери и подумал, что невеста его — девочка городская, в деревенской бане вряд ли бывала, не справится, не сообразит. Да и одной рукой воду подливать неудобно. И, загнав Марину в предбанник, пошел искать Груню помочь неумехе.

Радда рвалась вместе с ними, но Груня завернула ее, отправив заниматься делами. Пыль не вытерта, в прихожей по грязи наследили, да и печь протопить не помешает, чтобы после баньки не простудиться. Да и вообще дел в доме не переделать. И захлопнула дверь в предбанник у девки перед носом. Похоже, удалось вложить ей в голову толику разума: Радда заспешила к дому. Андрей боялся, что станет виться возле него, докучая вопросами.

Дождь, почитай, закончился, и снаружи дышалось легко, пахло свежей зеленью, кусты и деревья встряхивались под легким ветерком, роняя тяжелые капли. Сыщик постоял на резном крыльце и вдруг вспомнил, как с Олегом подглядывали в детстве за моющимися женщинами. Андрей все больше оставался внизу, подставляя согнутую спину. А Олег все пенял, что братец младше, а значит, должен повзрослеть прежде, чем глядеть. А вот сам он вытянулся оглоблей и потому имеет больше прав. Подтягивался с Андреевой спины, вцеплялся в раму бурундуком и заглядывал в окошко, из которого тянуло паром и пахло березовыми вениками. Ничего особого он там сквозь тот пар не видел, но не раз и не два веником по морде получил, чтобы неповадно было.

Звягинцев посмеивался над их подростковыми шалостями, идя по мокрой траве под знакомое окошко. Брюки по колено уже были мокрыми, в штиблеты лезли оборванные травинки, стельки скользили под босыми ногами. И было Андрею хорошо.

Сперва показалось, он застал возле бани медведя. Очень уж сильно дрожали жасминовые кусты и трясся бурьян — ровно там, где из банного оконца клубами выбирался горячий пар. Хотя не мог Звягинцев припомнить ни одного медведя, которого бы тянуло за голыми девками подглядывать.

Он замер, выглядывая из-за угла. Узрел белую штанину, испачканную землей и травяным соком. Отставленный голый локоть. И — русалочьи белые волосы, намотавшиеся на куст.

«Медведь» дернул их, выпутывая, глухо зашипел. И наваждение спало. Медведь, как же! Мазила то был, скотина бесстыдная. Сыщик на разговоры с увещеваниями силы тратить не стал. Злющий, налетел сразу, повалил Олега в затрещавшие ветки. За всех его девок, за беспардонность, за Марину, к коей Олежек подбивал клинья, и — за Груню. Нашел перестарка!

Давно хотелось Звягинцеву это сделать. Не интеллигентно внушать, что так поступать неблагородно — все объяснения слетят с молочного братца, как с гуся вода. А вот так, по-простому, кулаками вразумить. Так точно дойдет.

Олег лежал на спине, не сопротивлялся, только глазами лупал.

— Ты куда пялишься, скотина ты бесстыжая? Или очи уже позаливал, последнюю совесть пропил? — шипел Андрей.

— Ты… ты чего? — кажется, Олег по-настоящему испуган был. — Ну, заглянул разок, что такого? Не видно ж ни шиша!

— Еще раз под окошком этим тебя поймаю или будешь невесте моей докучать — живо из дома вылетишь, барин недоделанный! — пригрозил Андрей. — Встал и пошел!

И с Олега наконец-то слез. Погнал его к дому.

Художник оглядывался, стонал и изображал, как ему больно — хотя больно быть не могло, все пришлось по мягкому жирку.

— Только не крапивой! — приговаривал он. — Только не крапивой.

В детстве ему крапивой доставалось от Ильи Родионовича, и Олег до сих пор жгучего растения боялся.

Шаснул в дом, должно быть, запереться у себя или в мезонине спрятаться. Андрей задержался на крыльце снять мокрую обувь и отжать брюки, и ноги оттереть. А когда входил, увидел, как Олег, стоя на лестнице, попытался притянуть к себе Радду, а та отбивалась, словно дикая кошка, выскользнула и прошипела:

— Не про тебя моя честь.

— Что? — вопросил Олег пафосно, словно играл на сцене театра и поправлял на себе карфагенскую хламиду, а после воздел руку и протянул к Раддке:

— Неверная! Кто ж уверял, что после честного вступления в брак буду вся твоя⁈ «Барин Олеженька…» — передразнил тоненьким голоском. И встряхнул роскошными волосами. — А как попятили меня из бар — «вся твоя» вышла? Вокруг другого вьешься теперь?

— Ни вокруг кого я не вьюсь! — взвизгнула Раддка, поглядывая на дверь с веранды. — Я честная девушка! Я кричать буду!

— Ну и кричи, — надулся Олег. — А он тебя замуж не возьмет, у него невеста есть.

— Одна! А у вас их десять! И не смейте трогать меня, Олег Ильич! — возвысила голос горничная.

— А на трясцу ты мне сдалась! — фыркнул Олег и уполз в мезонин.

Раддка осталась. Но Андрей даже в полутьме уловил выражение на ее лице: какое-то глумливое и жалкое одновременно.

— А что же, Радда… — начал он подходя и сделал паузу, намекая, что не знает отчества горничной.

— Ивановна, — хлопнула черными пушистыми ресницами она.

— Докучает вам Олег Ильич?

— Да не особо, — она презрительно фыркнула. — Он все больше на словах велик, а как до дела доходит — разом в кусты.

Водилось за Олегом такое. Андрей рассмеялся.

Радда сделала вид, что споткнулась, и навалилась на него горячим телом. Звягинцев ее отстранил:

— Не надо так, — сказал спокойно.

Она покраснела и отскочила как ошпаренная:

— Ой, да я случайно! Простите, приступка скользкая.

Врала, конечно, то и без магии Андрей понимал. У многих горничных есть мечта понравится хозяину да выйти в барыни. Ну или хотя бы денежку малую получить за веселые ночки с барином.

— Что же, ты не знала, что Олег тут не хозяин?

А она гордо выпрямилась:

— Мне то без разницы! Вот вам нужен Пересвет, который бортник, так мамка передала, что на днях уже будет. Чтоб не пропустили. Может, завтра даже.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Непременно буду. Посмотри, что там с ужином.

Андрей допивал уже чай, когда в кухне появились Груня с Мариной, распаренные после бани, свежие. Груня была бодра и довольна, Марина — расслабленная и сонная. Клюя носом, она ковыряла кашу с изюмом и орехами, а на молоко в стакане и вовсе смотрела с отвращением. И чуть вовсе не упала в ту кашу, душераздирающе зевая.

Андрей не выдержал и подхватил невесту на руки:

— Все, немедленно спать!

Донес до кровати, уложил, забрал лампу и вышел, лучась счастьем.