Глава 17

Поговорив с Мариной, Звягинцев провел Прохора с Груней в кабинет, первого коснувшись невзначай, а Денисовну так и вовсе взяв под локоток. Легкого касания магии они не почувствовали и никак не отреагировали, да и на вопрос в лоб, не причастны ли к убийствам, твердо сказали «нет».

— Что ж вы нас пытаете, Андрей Ильич, — обиделась Аграфена, — будто неродные.

— Сестра, помолчи, — оборвал Прохор важно. — Для дела спрашивает, значит, надо. А ты отвечай.

— Знаю я, что вы не причастны, — просиял Андрей улыбкой, от которой сердца подозреваемых таяли, женские уж точно. А тут и подозрения развеялись, и словно камень с сердца спал. — По протоколу проверяю, ибо дело нам предстоит дюже важное. И вы в нем будете первая подмога и опора. Ну и невеста моя еще.

Тут Груня вовсе перестала обижаться, глаза стали огромными, круглыми от любопытства. Прохор с позволения Андрея важно присел на стул и спину держал прямо: знамо дело, мы во всем с вами, барин.

— Я сейчас в Расторгуево отбуду, — сказал Звягинцев, — в целильне для душевно скорбных наш Хабалкин нашелся.

Груня всплеснула руками, управляющий охнул.

— Ну вот так, — кивнул Андрей, — не поверили ему, что он из Дребезинова, вон за сколько верст вышел из тумана клятого. Напугался еще, промок. А так теперь разобрались, его в расторгуевскую полицию свезут, а я заберу, порадую родных. А вы тут строго следите. Вечером Смиляну привезу сюда, и Исидор с ней будет. Станем убийцу ловить на живца, — и изложил подсказанный Пересветом и продуманный лично план. — … а вам смотреть, кто куда бегать станет, как откликаться на новость и с кем говорить. Запоминайте все. И не дай бог за пределы усадьбы новость выпустить. Здесь злодей окопался, найти его надобно.

— Андрей Ильич, — вскинулся вдруг Прохор, — ты уж найди полчасика до отъезда, поднимемся на чердак, глянем, что там да как. А я сегодня материалы завезу, если чего не хватает. А то и тебе поручу из Расторгуево привезти. Зря что ли давеча обсуждали?

— И вправду, — кивнул Звягинцев. — Давай уж закончим с этим, пока братец мой дрыхнет. Подождет Хабалкин немного. Спешить мне некуда, за Смиляной только на закате пойду, а темнеет нынче поздно.

У входа в западную часть чердака было пыльно и захламлено: сундуки какие-то непонятно с чем, покосившийся трехногий шкаф — красивый, резной и гнилой совсем, ломаные стулья… Вот зачем предки все это сюда стаскивали? Андрей подумал, что надо бы разобрать старье да выкинуть все ненужное. Или Марину сюда пустить, небось, найдет какие-нибудь исторические ценности. Она это любит.

Однако уже через пару аршин пыль выглядела слежавшейся и растрескавшейся, как худая земля под солнцем. Здесь хлама не было, словно его специально ко входу стащили. Где крыша прохудилось, видно было сразу — через дыру в жести утренний свет бил косыми лучами, и в них танцевали пылинки. А вот то, что они увидели на полу, Андрея повергло в шок. Да что там, взвыло сыщицкое нутро при виде улики.

Прохор-то не понял, что это такое, а Андрей, не жалея брюк, на колени опустился, ловушку рассматривая. Точнее, не ловушку, а… Выглядело это так: к центральной опорной балке у самого пола была привязана бечевка, затем перекинутая через одну из деревяшек обрешетки, и конец ее понуро свисал прямо над дырой в потолке нижней комнаты, причем, посыпка здесь была аккуратно разобрана до самой бязи, даже желобок сделан, чтобы вся вода именно туда стекала.

Звягинцев знал, как это работает. Не хватало двух вещей: свечи и… ножа? Камня? Чтобы прорвать подгнившую бязь, любой лишь слегка заостренный груз мог сойти. Сыщик закружил по чердаку, высматривая, не закапывали ли что-то в пыли. Потом хлопнул себя по лбу и распахнул скрипучие дверцы шкафа. Свечу увидел сразу и, пошарив в темном нутре старинной мебели, нащупал сапожный нож. Рукояти у него не было, лишь отверстие, к которому та должна была крепиться.

Вот так просто: подвесить нож, зажечь свечу. Через час-полтора свеча догорает до бечевы, пережигает ее, нож падает, рвет ткань, и вся вода льется на спящего человека. Если не повезет тому, нож и убить может. «Герочка, я твой должник по гроб жизни!» — мысленно взвыл Андрей, представив, как острие заточки вонзается Марине в грудь. И ведь убийца, как и все прочие, на крик и шум из своей комнаты выскочил бы! Ни за что опознать не удалось!

«Нет, — успокоил он себя, — не убил бы этот нож, максимум, поранил. Да и то, если бы не перевернулся в падении, если бы веревка не запуталась, да просто если бы поострее был… Напугать хотели, разозлить… В первый же день! Данка? Будь на месте Марины Альбина, скандал разразился бы знатный — с истерикой, побоями слуг. В тот же час увозить бы ее пришлось. Но кот все равно молодец!»

Взяв свечу за фитиль, чтобы не прикасаться к воску, на котором наверняка остались отпечатки пальцев, Звягинцев мысленно посетовал, что так неудачно провел рукой по ножу, когда пытался его нащупать. Ладно, авось не все смазал.

Утянув Прохора в свою спальню и вызвав Груню, он вкратце объяснил, что именно нашел и кого подозревает, и снял у них отпечатки. Нож и свечу в ящик стола положил, предупредил, чтобы не прикасались.

— Не вини Данку огульно, — покачала головой Аграфена. — Может, конечно, и она, да только в доме все знали, как она тебе благодарна да как ты ее от гнева жены своей спас. Только уши свежие дай, всем рассказывала.

— В первый же день? — не поверил Андрей.

— Да какой там! — отмахнулась она. — Все годы, что у нас работает, с тех самых пор. Все здесь знали.

Сыщик вздохнул. А как складно получалось!

— Что ж, вечером у всех отпечатки сниму, проверю, кто постарался, — кивнул он.

С тем и отъехал, выгнав самоходку со двора.

Погоды стояли дивные, и в Расторгуево он доехал с ветерком. Забрал несчастного, опешившего от смены судьбы и обстановки пропавшего и ныне обретенного мужика и вернулся в Дребезиново. Слух, что барин привезет домой живого и здорового Хабалкина, на сельскохозяйственные работы не повлиял. Однако же те, кто остался в селе: старики да дети малые — встречали потеряшку всем миром. И верно, за всю жизнь ни разу ему так не радовались, как сейчас.

Не выдержав всенародной любви и желания потрогать его — то ли приобщиться к сотворенному барином — хотя Звягинцев-то тут при чем? — чуду, то ли убедиться, что не обман зрения, шуснул Хабалкин к себе в хату и заперся там на щеколду. А селяне остались гомонить на улице, обсуждать чудесное спасение и выражать надежду, что Андрей на том не остановится.

Он пообещал всех найти и с трудом сбежал сначала к доктору, а потом к Исидору. Провожали его мальцы улюлюканьем, а старшие знаками оберега.

С доктором договорился, что тот заедет ввечеру осмотреть Смиляну, а на рассвете отправится с ней в расторгуевскую больницу и проследит, чтобы женщине помогли. Времени то много не заняло, так что провожальщики не отстали, пока к Конычеву терему шел. Почти бежать пришлось. Вломившись без стука, сыщик дверь за собой закрыл, спиной к ней прислонился и шумно выдохнул, прежде чем пройти в мастерскую резчика.

Мастер слушал сперва недоверчиво, но когда смысл дошел, схватил он Звягинцева за грудки и начал буквально трясти, и ведь одной рукой! Но силы в ней было, как в трех, едва ли не удушил от радости. И только переждав взрыв эмоций и убедившись, что селяне их не подслушивают, шепотом стал излагать Андрей суть дела. Тут горбун снова попытался его придушить, ненавидящими глазами смотрел: очень уж не понравилось ему, что сыщик готов рискнуть Смиляной, чтобы поймать убийцу.

— Да ты выслушай сперва! — отгородившись верстаком, воззвал Звягинцев к его разуму. — Ей ничто не грозит! И ты неотлучно при ней будешь!..

И убедившись, что мастер наконец готов не только его выслушать, но и понять, стал поэтапно излагать свой план, используя обломки дерева и стружку, чтобы изобразить все наглядно. Коныч слушал, и лицо его прояснялось.

— Ну, если уж я при ней неотлучно буду, согласен, — буркнул он. — Вы того, барин, звиняйте. Очень уж неожиданно на меня все обрушилось. Я уж и привык почитай, что без моей Смилянушки… — он вытер с темного задубелого лица слезу. — А тут вона как. Да я все для вас сейчас сделаю! Да в туман на болото пойду…

— Просто следуй плану, — рыкнул на него Андрей. — Тогда все получится. И для вас, и для прочих риска по минимуму будет. Мало, в смысле.

— Да я понял. Знаю я эти ваши городские слова, книги почитываю и газеты вот, — указал Коныч в угол, где из печи для стружек торчала растопка.

— Ну вот и ладно, — выдохнул Андрей, чувствуя себя так, будто бочку с квашеной капустой таскал на хребте. Ты тогда собирай свой инструмент, смену одежды для Смиляны, и поедем. Для всех ты в усадьбе рассохшуюся мебель чинить должен. А там пускай они уж сами выводы делают.

Андрей хлопнул горбуна по плечу и пошел заводить самоходку, мимолетно подивившись тому, что эта капризная барышня в последнее время ведет себя примерно: реже чихает и заводится сразу. Даже странно как-то, механику он машину не отдавал. Неужели и на капризный артефакт сельский воздух действует?

«Помою, — сказал он себе, — непременно помою, почищу и мотор отдам перебрать, заслужила. Ну как все кончится. Лучше бы мне обиходить машину да Марину учить юриспруденции, чем гонять по болотам, ховаться от настойчивых заигрываний горничных и с волхвами о тайнах беседовать. Это уж точно не мое».

Через какие-то полчаса они с Конычем въезжали в раскрытые ворота поместья. Груня встретила их на крыльце и предложила Исидору сперва пообедать, а после уж заняться работой. Заодно и собралась показать ему ту горницу, где его со Смиляной официально оставят на ночь, и ту кладовую, где они должны будут запереться на самом деле. Андрей тоже поесть не отказался. Сидели за столом все вместе, включая слуг, делились новостями, поведывали всякие смешные истории из сельской жизни. Только Марина выглядела как-то мрачно и вела себя молчаливо: перезанималась, что ли?

После обеда Андрей зазвал ученицу в библиотеку, уселся на массивный, обитый кожей диван, выглядящий каким-то доисторическим чудовищем. Похлопал ладонью рядом с собой:

— Присаживайтесь, Марина Викторовна. И рассказывайте. Сразу же видно: что-то неладно у вас. Тонкости юриспруденции досаждают?

Она заморгала. Уселась, расправив платье и поджав ноги в домашних туфельках.

— Не они. Леонтий приходил.

— К кому?

— Да не знаю я! Может, к Радде. А может, к Оксане, она в него вроде как влюблена.

— Это Федота дочка старшая?

Младшая и впрямь смышленой оказалась, книжки любит, читает много. Права была Марина, учиться ей надо. Звягинцев и не против был подсобить. Позже, когда убийцу найдет, поговорит с Федотом. Смущало, правда, с каким восторгом мелкая на него смотрела. Дите совсем, а туда же, глазки строить. Или то ему от нервов показалось?

— Ну да! — ответила на вопрос Клюева.

— А что влюблена, сама вам сказалась?

— Нет, Верунька донесла. Да тут все это знают. Ну, женщины все, мужикам такое ни к чему. И то, если бы садовник узнал, он бы об нее хворостину обломал. Незавидным женихом Леонтий считается.

Андрей взял ее руку в свою:

— Давайте-ка, Марина Викторовна, рассказывайте, чего еще я в своем дому не знаю.

И прозвучало это почти как в сказке, где царь вернулся из долгого странствия и выяснил, что царица родила, а он о том ни сном, ни духом.

— Ну, он красивый.

— Допустим, — скрипнул зубами Звягинцев.

— На гармошке играет — заслушаешься, — перечисляла Марина, глядя на потолок. — Но сирота, ни кола ни двора своего. Бажена его воспитала, а он и в травах не разумеет, только до девок липнет.

— И к вам лип?

Марина отстранилась, гордо сказала:

— Ко мне — нет. Но много с кем в селе зубы сушит. А Оксанка так и вовсе из-за него голову потеряла. Когда он рядом, ходит хвостиком следом и сопит. Он уж и шугал ее, и другие женщины срамили, а она уперлась, что это любовь.

— Но он же ее… не обижал?

— Да нет, — Марина пожала плечами. — Как бы она кого не обидела, если Леонтия подле застанет. Только ему до нее дела нет, некрасивая она. А ко мне… ну, я не поняла, зачем подходил. Пересвета ругал.

Андрей хмыкнул.

— А не заступил ли ему Пересвет к какой крале дорожку? Он дядька видный, мог. А к Олегу у Леонтия претензий нет?

— С чего бы? — захлопала ресницами Марина.

— Ну на той же почве. Ревности.

И держа девушку за руку, велел весь их разговор с Леонтием пересказать: не потому, что считал это важным, а чтобы Марина свое раздражение выплеснула. Ему помощница была нужна спокойная, сосредоточенная, а не издерганная деревенским дамским угодником.

— В общем, не сдался мне этот урод! — выдохнула Марина под конец. Провела рукой по горлу. — Мне и Олега Ильича во как хватило!

Насчет музы Андрей шутить не стал, хотя веселье так и перло наружу.

— Помилуйте, Марина Викторовна! С ваших слов, да и не только с ваших, девицы друг друга рвут, только чтоб Леонтия заполучить, глаза выцарапывают, плетни отирают, дыша на его следы. И красавец же, бес в глазах, волосы кучерявые, мужская сила от него так и хлещет — а вам не по нраву? Деревенские девки вон от него с ума сходят…

— Я не деревенская девка! — вскрикнула она, кулачки сжав. — И мне на кудри его плевать! И на самого, когда изнутри гнилой!

Андрей от этого афронта отчего-то был безумно счастлив. Погладил девушку по руке, успокаивая:

— Ну, полно, Марина Викторовна, как пришел, так и ушел. Хотите — велю его на порог не пускать?

Она смутилась.

— Зачем же? Радда огорчится. Он же ее брат, хоть и названный.

— Ну, как хотите. Но если что — одно только ваше слово.

Хотел было рассказать помощнице о чердачной находке, но передумал. Рванется же выяснять, кто да зачем, неугомонная. А сейчас не время и не место. Да и не пробовал вроде больше кто ее выжить.

Он встал. Надо было все проверить перед решающим вечером. Да и прислугу отловить, пальчики откатать. А вот завтра, как поймают злодея, можно будет и Марину к сравнению приставить, пусть поработает, умеет уже. Пригодится. Лишних улик не бывает.

Отпечатки он снял у всех, хоть и пришлось побегать за Геласием и Кузовкиными. Повезло, что народ деревенский понятия не имел, зачем это нужно. Спрашивали, конечно, но он сказал, что доктор просил, якобы так возможную заразу проследить проще. И да, сообщил, что в селе тоже снимать будет, но сперва — у своих. Никто и не сопротивлялся. Эх, милейший доктор Григгер, не читают в глубинке ваших произведений, ничего-то не знают. Но для сыщицкого дела то только на пользу.

Довольный, вернулся Андрей в главный дом, предвкушая, как завтра невесту милой ее сердцу работой обрадует. И хорошо, будет дома сидеть, ни во что не вляпается походя, как она умеет. Прошел он в свою спальню, открыл ящик стола, чтобы трофеи сложить…

Улик не было. Ни свечи, ни ножа. Звягинцев застыл, неверяще глядя на разноцветные светофильтры от фонарика — те самые, что Клюева у него недавно позаимствовала. Поднял голову и медленно обвел комнату взглядом. Окно было открыто. Сейчас. А тогда, когда он разговаривал здесь с Груней и Прохором? Когда объяснял им про отпечатки и зачем они нужны… Да, тоже было. Не так широко, но… Любой, стоя там, мог подслушать. И влезть.

Андрей подошел к подоконнику, осмотрел его внимательно. Никаких следов. И малинник поломанным не выглядит. Да и то, дверь-то он не запирал. И ящик стола тоже. Да и запер бы, что там его открыть — гвоздя или шпильки достаточно. Руки сами собой сжались в кулаки. Расслабился! Не учел! Такие улики прошляпил! К чести сыщика, ни на миг не подумал он, что украсть их могли Зимаревы. Не убийцы они, ни Прохор, ни Аграфена. И не пособники татя. Кто-то подслушал их разговор и подстраховался.

«Ладно же, — Звягинцев выдохнул со злостью, — не долго тебе радоваться, сволочь! Сегодня же я тебя возьму, не уйдешь!»

Закат еще не набросил на небо алый платок, но уже улегся ветер, деревья казались темными, в некоторых окнах затеплились огоньки, когда Звягинцев, позвав Герочку, отправился на насыпь. То ли импер-кун чувствовал важность момента и действительно спрямлял путь, то ли сам Андрей в злости на себя шагал слишком быстро, но до капища они добрались едва ли не минут за десять. Пересвет уже ждал, кивнул молча и рукой поманил за собой.

Сруб его словно вынырнул из-за камней, окружавших святое место — высокий, добротный, с широким двором, огороженным штакетником в половину человеческого роста. Там, во дворе, на лавке под окном сидели три молодые девки, сматывали пряжу в клубки. Андрей узнал их — по картинам Олега: Ксения Шикина, Василиса Зуева и Дарина Вешкина. На крыльцо вышла баба — Федора Угольникова! — и что-то негромко сказала молодицам.

— Остальных тоже вывести или на слово поверишь? — спросил Пересвет. Сыщик и без того уже увидел пару промелькнувших в освещенном окне женских силуэтов, потому лишь качнул головой.

— Добре, — остался доволен волхв. — Здесь ждите, я Смиляну вынесу. Не хочу их ни пугать, ни радовать раньше времени.

Герострат дисциплинированно сел и обернул лапы пушистым хвостом. Андрей снова кивнул. Вернулся оборотень быстро, неся беспамятную женщину на руках. Молча передал и так же молча ушел обратно, скрылся в доме, только его и видели. А Герострат, задрав хвост, поскакал обратно. И Андрей, избавившись от иррационального чувства тревоги, что холодный туман навевал, споро пошагал за ним.

На крыльце его уже ждали Прохор с Аграфеной и сразу же в доме началась суета. Кто держал лампу, кто подносил полотенца. Сидор Евдокимович тоже был здесь, болящую осмотрел, заверил, что в Расторгуево есть специалист подходящий, да посетовал, что сам ничем помочь не может. Но обещался при нужде в любое время к Смиляне вскочить, пусть хоть полночь будет.

Поместили ее с Исидором в одну из каморок для слуг — заранее приготовленную на этот случай, вылизанную до блеска. Там были только застеленные чистым бельем два топчана да керосиновая лампа на колченогой табуретке. Пока лекарь осматривал женщину, Андрей еще раз во всеуслышание заявил, что ночь та с мужем переночует здесь, а на рассвете они отправятся в расторгуевскую больницу, где Смиляне точно помогут и в чувства приведут.

Домочадцы охали, ахали и радовались внезапному спасению вышивальщицы.

Напомнив, что вставать придется раньше рассвета, Андрей велел дворне расходиться. Доктор тоже ушел спать в приготовленную ему комнату — как раз напротив каморки. Все угомонились. Только Груня и Прохор остались с Андреем на кухне — якобы обсудить дела на завтра. Груня несколько раз выглядывала в коридор — там было пусто и темно.

Выждав еще с полчаса, они принялись действовать, как планировали. И так слаженно у них все вышло, точно до того тренировались. Герострат, важный порученным делом, стоял на стреме, с другой стороны коридор стерегла Марина, а Прохор с Андреем быстро переносили Смиляну в кладовую рядом с кухней. Туда же отправились Исидор с лекарем. А в кровать на место вышивальщицы Аграфена уложила изготовленное заранее чучело, приговаривая шепотом:

— Крепко спи, красавица. Крепко спи, лапушка…

Андрей только хрюкал в кулак. Укрыл куклу с головой и стал с помощью Груни и Марины прилаживать себе фальшивый горб.

После чего велел Зимаревым отправляться во флигель, ночевать дома как ни в чем не бывало. Марина к Веруньке идти отказалась наотрез. Опасаясь, что и до нее могут добраться — не зря же в первый день из дому выжить пытались! — Звягинцев строго настрого велел невесте сидеть в его спальне, запереться и не отсвечивать, а вместо себя под одеяло подушки какие уложить. На всякий случай.

— А если он в вашу спальню через мою ломанется?

— Засов задвиньте. Чай не ключ, не вытолкнешь, — усмехнулся Андрей. — Ложитесь в мою кровать. А лучше и в нее куклу справьте из чего-нибудь. Хоть бы и из одежды моей. А сами рядом сидите, в углу где-нибудь, чтобы вас сразу заметить нельзя было. Пистолет вот держите. Попасть не попадете, но напугаете, если кто полезет. Окна шторами занавесьте и к ним не подходите. Двери изнутри заприте на засовы. Ту, что в коридор — и на ключ. И ключ выньте. Мало ли кто еще знает, как его с обратной стороны доставать, — перечислял он меры предосторожности, стараясь ничего не пропустить. Марина кивала головой, как шинджурский болванчик.

— Я могу на вас положиться? — спросил Андрей строго.

Она, сглотнув, кивнула снова. И вдруг хихикнула, заставив сыщика недовольно бровь приподнять.

— Вы, Андрей Ильич, с этим горбом такой…

— Какой?

— Замаскированный.

И взметнув подолом и отдав честь, вылетела из кухни. Хлопнула дверь его спальни, щелкнул ключ в замке. Андрей устроился на месте Исидора ждать убийцу.