Глава 3

рис 5

К поместью они подъезжали по кружной дороге. По короткому пути из деревни Андрей ехать не рискнул — болото близко, в сырую погоду и повозка легкая застрять могла, не то что самоходка. Да и тот самый зловещий туман так и норовил подступить и съесть прямой проселок вместе с насыпью. Ефим, брат Агафьи, тоже не советовал. Уговорил чертяка сестру у него оставить. Неудобно вышло перед Мариной. Вроде как он ей дуэнью обещал. Впрочем, в поместье Груня есть, она ответственная.

Андрей издалека показал Марине могучий дуб. Рассказал в назидание жуткую историю о том, что есть там сук прямой аккурат над дорогой, и на нем повесился якобы мужик один. А еще о тумане, что, как закатится солнышко, ползет по той ветке и дорогу перегораживает. Легенда была свежая, им самим же и придуманная. Вот когда маленьким был, говорили, что там, где кончается тень от ветки, можно клад в болоте откопать. Они туда с Олегом в детстве бегали, а потом от Вассы, кухарки, огребли хворостиной, поскольку перемазались, как черти болотные, и такими же завалились ужинать.

Звягинцев несколько раз фыркал в ладонь, отрывая руку от руля. Смех едва держался внутри. Но Марину сразу следовало пристрожить: знал он неуемный характер помощницы и ее любопытство. То для сыщика не порок, но ведь она пока не сыщик, опыта нет, чтобы с тем любопытством сочетать и в опасные дыры не лезть.

Поместье на невысоком холме над широкой речной заводью, однако же, устрашающим и заброшенным не выглядело. Шел над трубой в западном крыле дым, вокруг пышно зеленели кусты малины и сирени, ворота во двор были открыты. С чего их запирать, если днем все время кто-то выезжает-заезжает? Чужих тут нет, а на ночь сторож Михалыч собак выпускает.

Андрей повернулся к Марине и сразу же предупреждать взялся, чтобы ночью из дома ни ногой, всяко, пока с собаками не познакомится. А то ж в плен возьмут, они специально обученные. А если сама напасть попробует — не побрезгуют, покусают.

Марина и верила, и не верила, синие глаза блестели, ах, хороша. Герострат возился у нее на коленях, гордо осматриваясь, и порыкивал, слыша о собаках.

— И к вам это относится, ваше котейшество, — строго сообщил Андрей.

А на крыльце их уже ждали. Груня, сестра Прохора, управляющего, верно, высмотрела гостей в окно и сбежала вниз к лихо тормознувшей самоходке.

Герострат презрительно фыркнул.

— Андрюша! Божечки-кошечки! — кинулась она на шею Звягинцеву, едва не повисла, и он, подхватив подругу детства, тоже крепко ее обнял. — А Прохор-то в поле, — говорила Груша. — А я предупреждала, что ты приедешь со дня на день, сердце подсказывало.

— Как когда ты упала в колодец? — хохотнул Андрей, вспомнив их детские шалости.

— Да будь он неладен! — женщина засмеялась сквозь слезы радости. — Вы тогда с Олежкой прибежали, как знали, что от батюшки нагорит, вытащили меня. Да ты ловчее был, первый поцелуй с меня под грушей-то по весне сорвал!

— А ты и сейчас все цветешь! — Звягинцев с улыбкой отодвинул Аграфену, придержав за плечи и с интересом разглядывая. Та и вправду была хороша деревенской крепкой красотой, и платье то не скрывало. По местным меркам Груня была перестарком, ровесницей Андрея, но выглядела получше многих девиц.

— Ох, что это я, вон то Герострат, — представил он импер-куна, сиганувшего в пышные кусты сирени прямо поверх дверцы, — а это невеста моя, Марина Клюева. Викторовна.

Звягинцев наконец вспомнил о хороших манерах, открыл дверцу и подал помощнице руку.

Губы Аграфены, вишневые, пухлые, мигом поджались. Взгляд стал жестким и словно бы спрашивал: «Андрюшенька, душа моя, на первой жене обжегся, и вот уже вторая на подходе?».

Под взглядом этим хотелось оправдываться или вон, как Герочка, сигануть в кусты.

— Сердце твое вещун, конечно, — поспешил отвлечь ее сыщик. — А что же, телеграмму не получили? Я накануне отбил специально и про Марину в ней предупредил.

— Да беда одна, — скривилась и махнула рукой Груня. — За зиму да весну туман проклятущий проволоки пожрал как есть. И телеграфные, и электрические. Во тьме беспросветной живем. Уж сколько раз Прошка в Расторгуево ездил, сколько к тем электрикам телеграмм да депеш отправлено, а не чинят, лоботрясы.

— Так что ж мне не отписали сразу?

Груня вновь пожала плечами:

— Ты ж Прохора знаешь: мужик, нешто станет он за помощью бегать да тебе мешать? Мы сколько вон в газетах про тебя прочитывали, в библиотеке стопками лежат, — и круглое лицо ее опять озарилось улыбкой. — Да и Верочка, жена его вторая, на сносях. Совсем братишка разрывается.

— Женился⁈ — обрадовался Андрей.

— Да уж год почти как, — засмеялась Аграфена.

— А Олег?

— А на его надежи нет, — отмахнулась она. — Он весь парит!

И руками над головой покрутила, словно изображая, где именно.

— Я комнату приготовила, спальню твою, как чуяла сердцем. А кто ж знал, кто ж знал о невесте? Ну, заходите в дом, чего-нить придумаем. Раддку кликну. Да Данку тоже. Помнишь Данку-то? — и, не дожидаясь ответа закричала: — Раддка! Данка!

— Чо, приехали уже?

Вертлявая чернокосая девица лет семнадцати выскочила на крыльцо. Лицо сердечком, губки алые выделялись на смуглой коже.

— Приехали, — отвечала Груня. — Хозяин, Андрей Ильич, с невестой.

— Как хозяин⁈ — девчонка аж отшатнулась, во все глаза уставившись на Звягинцева.

— Да вот так, — не стала вдаваться в подробности Груня. — Живо вторую спальню подготовь для невесты его.

— Да я где-нибудь… — пискнула Марина.

Андрей глянул на нее с улыбкой:

— Зачем же где-нибудь, Марина Викторовна? Или я не гостеприимный хозяин? Будет у вас нормальная комната в господском дому. Как и положено.

— Дык, — с высоты крыльца совой пялилась Раддка. — Откудова ж мы знали? Господская спальня внизу прибрана, а там, где Олег Ильич накидали чего, где мы простыни после дождя раскинули, чтоб просохли, глажка еще, так удобно, светло гладильную доску поставить, а там Васса припасов натаскала, а старую спальню не проветривал никто и кровать…

— Что кровать? — Груша уже смотрела на бормочущую девку волком — еще чуть-чуть, и по губам надает. — Я неясно сказала? Спальню!

Раддка аж вспыхнула. Крутанула бедрами и ушла с крыльца, стукнув дверью. Но прежде взглянула на Звягинцева — как печать поставила.

Он склонил голову к плечу:

— Что-то я этой Раддки не припомню.

— Так недавно тут она, — пропыхтела Груня, вытаскивая вещи с заднего сиденья самоходки и ставя у крыльца. — Да не трогай ты, Андрей Ильич! Прохор явится — занесет. Или Геласия покличу.

— Кого?

— Ой, — Груня всплеснула руками. — Вот и сразу видать, давно ты у нас не был. Как приехал с супружницей своей, так как отрезало.

— Прости, недосуг было, — вздохнул Андрей, недобрым словом поминая про себя Альбину.

— Геласий, он егерь был, ну а как некому охотиться… Олег Ильич… у него другая охота, — Груня зыркнула на Марину, топтавшуюся у самоходки, и покраснела. — Так, до дому проходите-то уже, что ж вы стоите?

— Так что Геласий? И Раддка?

— Геласия Прохор в дом взял за собаками смотреть, конюхом и сторожем, мужик бобыль, бука, но справный, никто не лезет, ничего не тащит, а то ж деревенские с Дребезиново всему могли ноги приделать. Хозяйственные! — засмеялась она горловым низким смехом.

Марина вздрогнула. Андрей подхватил ее под локоток.

— А Михалыч куда делся? — спросил недоуменно.

— Да Михалыч совсем стар стал, сам попросился к дочке век доживать. Тогда-то братишка Геласия принял. Ну, на охоту они с Прохором ходят, на рыбалку там. Еще он Федоту помогает, садовнику.

— Еще и Федот? — удивился Звягинцев.

— Ну да, садовник. Верней, огородник. Сад… ну че сад, — пожала она крепкими плечами. — Некому на него любоваться. А с огорода что сами едим, что на продажу. Да покажу я и Федота, и огород его. Красота огород. А женка его, Матрена, с дочками за скотиной приглядывают. Да они отдельно, за садом живут. Там Прохор новый флигель велел поставить. Там и скотный двор рядом. После познакомиться сходите. Злата и Оксанка, бывает, приходят, как мне с чем в доме подсобить надо, но они все больше матери помогают. Прополка на них еще…

— К Раддке вернись, — улыбнулся Андрей, — подхватывая Груню под локоть второй рукой.

— Да свиристелка ленивая, все пригляд нужен. Бажену Прохор пожалел, столько детей у ней, каждую сироту подберет, обиходит… Травница она, знахарка, — ответила Груня на невысказанный вопрос в глазах Андрея. — Добрая душа. Ну, нанял ее старшенькую Прошка в горничные, дом большой, не справлялась я ни одна, ни с Данкой. Данку-то хоть помнишь?

Сыщик на миг задумался. Данка, Данка… А! Дебелая такая рябая деваха. Альбинка от нее нос воротила, мол не комильфо, чтобы такая страшилка прислуживала. Тьфу!

— Данку помню, — кивнул.

— Бажена Раддку в преемницы готовила, а она не понимает в травах… Глупая вертихвостка.

— Ладно, Груня, — сказал Звягинцев ласково. — После поговорим и все обсудим. Надеюсь, комната Марине быстро будет готова, хочется пораньше лечь, устали с дороги, да и вставали рано, в пять утра.

— Да разве ж то рано? — засмеялась Груня. — Коров о четвертом доим, и коз тоже, после выгоняем… С петухами ложимся, с петухами встаем, не то что городские… Ой!

Звягинцев наклонился к Марине:

— Не смотрите, что бухтит, она хорошая, да и я вас в обиду не дам, — прошептал в покрасневшее ушко.

Голова пухла от новых имен и с недосыпу. И собирался он Прохору и Олегу пенять, что о людях тех его не предупреждали. С другой стороны, он и не просил, спихнул имение на управляющего, получал отчеты и тем был доволен, работа не давала времени в дела вникнуть, да и вроде как катилось тут все само. С другой стороны, если бы не Прохор с его умом и совестью, так все бы пропало. Все держится на достойных людях, они соль земли.

А Олег так и вовсе нахлебник. В детстве дружили вроде, после их дорожки разошлись. И вышел из Олега вовсе никчемный человечишка, болтливый, ленивый, бабник. Кажется, если сам трудишься в полную силу и стараешься людям да обществу помочь, то и другие такими быть должны. Ан присмотришься — все люди разные, и похожих на тебя может и вовсе не встретиться. Или редко.

Но вот при упоминании молочного брата глаза у Груни таким огнем загорались, будто человека лучше Олега Ильича для нее вовсе нет. Были в письмах Прохора частенько от нее приписки. И там все Олег солнышком в окошке. А после как-то стихло.

Андрей подумал, что надо при случае Груню о том расспросить. Если б и желал он какой жены Олегу, то лучше ее вряд ли бы нашлась. Ну а вот Груне Олега в мужья хотелось не очень.

Выкинул он праздные мысли из головы и на крыльцо пошел. А тут и конь во двор влетел — Прохор пожаловал. Должно быть, сообщили ему, что самоходка по селу проезжала. Здесь же это событие.

Зимарев на землю спрыгнул, поводья на коновязь закинул и пошел на Звягинцева. Был он и ростом чуток Андрея повыше и телом шире, в медвежьих объятиях сжал так, что у того все мысли из головы повылетели.

Обнимались они крепко: и слегка силу доказывали свою, как богатыри, ну и соскучиться успели. Хотя Прохор восемью годами был хозяина старше, уважали они друг друга. И началось то уважение еще тогда, когда Андрей за поцелуй, у Груни сворованный, от Прохора по заду березовым прутом получил: старшему по сердцу пришлось, что мальчишка звука не вымолвил и наказание принял с достоинством, а младшему — что брат за сестру по чести заступился.

Обнялись, как с родным, посмеялись, и Прохор сыщика в дом повел.

— А Олег где? — спросил Звягинцев. — Нет, ну ладно, не дошла телеграмма, но что после твоего письма я точно приеду, должен был братец понимать.

— Дык… — прогудел Прохор, — на плэнере оне. Солнце упустить боятся. Ну или очередную красавицу обжи…

Тут он оглянулся на Марину с Груней, что шли следом, и едва баул, который нес, не уронил — а схватился за самый объемистый и тяжелый — и зашелся кашлем, аж по спине стукнуть его кулаком пришлось.

— А ваще приструнил бы ты его, Андрюша, вразумил, — взмолился Прохор шепотом. — Хозяином себя ведет, баб полуодетых на горище водит и там рисует, срамота одна, тьху. А то может и вовсе голую.

Плевать, однако, на чистый пол, застеленный полосатыми половичками, не стал.

— Если только рисует, то беды нет, — оглядываясь на девушек, так же шепотом отвечал Звягинцев.

— Дак если б только рисовал!

Вдруг Марина ойкнула: из боковой комнаты вышла в коридор здоровенная баба, более похожая на мужика, одетая по-селянски в сарафан да рубаху. В коридоре было полутемно, но той и свету, похоже, не надо было: она словно текла и при этом совершенно бесшумно, но под ножищами ее доски пола прогибались. Ни слова, ни полслова, ни здрасьте — и почти сразу исчезла в другой двери.

— Эт-та что еще? — ошеломленно спросил Андрей.

— Дык Таська, Вассы младшая, перестарок, немая потому что, — объяснил Прохор. — Зато крепкая, пахать на ей можно. Ну вот и взял в дом на подхват. И платы не берет, кормим и приют даем, деньги мамке ейной идут, она кухарит.

— Все кухарит? — переспросил Андрей. Вассу он помнил крепкой старушкой и пампушки ее уважал.

— Ну дык… — пожал Прохор плечами. — Ослепла почти, так не прогонять же с дому.

— И не вздумай прогонять, — отрезал Андрей сердито. — Даже заговаривать о таком.

— Раньше ее старшая дочка, Томка, вдовица, кухарила, — пояснила Груня. — Ой, какая стряпуха знатная! Так вдругорядь замуж вышла и в Бухаловку уехала. Я Вассе помогаю, но за всем пригляд нужен, Прохор же все в поле, али на покосе, али еще где. А ни Раддка, ни Данка, ни Таська по-городскому готовить не умеют. Молоко там, яйца вкрутую сварить, щец — это пожалуйста. А с разносолами не обучены мы. А у вас невеста деликатная, кабы мы знали…

— Со мной Агафья приехала, завтра привезу ее из села, пусть готовит, — принял решение Андрей. — На ночь не поеду, а завтра уж точно, — и повернулся к Марине. — Осматривайте тут все, а нам с Прохором надо поговорить. Только из дому ни ногой, скоро закат, я так понимаю, собак выпустят.

— Раддка-а! — окликнула Груня, и чернявая нарисовалась тут же, словно вертелась где-то рядом.

А следом, топоча, как тяжеловоз, вывалилась из другой двери еще одна девка. Даже баба, скорее — крупная, дебелая, волосы в рыжину, а плоское, хоть и симпатичное, лицо усыпано веснушками, да крупными такими, яркими, словно оспины. Пятна эти, коричневые почти, были и на руках вплоть до закатанных рукавов, и в вырезе рубашки, куда доставал взгляд.

— Андрей Ильич! Родненький! — завопила она и едва в ноги Звягинцеву не кинулась.

— Данка? — неуверенно произнес он, с трудом вспоминая девку, но тут же заставил себя улыбнуться. — Вижу, прижилась ты в усадьбе.

— Да если бы не вы, Андрей Ильич! По миру пошла бы. Спасли вы меня тогда, — и вдруг резко замолчала на пару мгновений.

— Ой! — произнесла неуверенно. — Это что же, выходит, вы, Андрей Ильич, барин наш? Не… — и покраснела — сразу всем телом.

— Что, барствует Олежек? — поморщился сыщик и покосился на Аграфену.

Та лишь рукой махнула и тут же девками командовать принялась.

— Что там со спальней? В общем, так, чтоб все готово было, пока мы дела обсуждать станем.

Клюева покраснела, это было заметно даже в полутьме коридора. А в груди Андрея разлилось приятное тепло: Марина — его невеста. Что бы там ни было.

— Уж постарайтесь, — улыбнулся он горничным и вложил векшу в руку каждой.

Хлопнула входная дверь, и в коридор влетела мелкая девчонка: глаза навыкате, нос длинный, зубки клинышком выдаются, верхнюю губу оттопыривая.

— Аграфена Денисовна, мамка спрашивает… Ой! — она растерянно уставилась на незнакомых людей.

— Здравствуйте, — произнесла зардевшись и оттого становясь еще несимпатичнее.

Андрей вздохнул, посмотрел по очереди на Груню и Прохора, мол, объясняйте, что за явление.

— Злата, барин приехал, Андрей Ильич. С невестой своей, — строго произнесла Аграфена. — Мне сейчас некогда немного. Лучше, если у вас ничего срочного, помоги вон Раддке с Данкой спальню для Марины Викторовны приготовить.

И, повернувшись к Звягинцеву добавила:

— Это Злата, Федота-садовника дочка младшая.

— Приятно познакомиться, — прошептала девчонка.

— Воспитанная, — хмыкнул сыщик и подхватил Аграфену под руку. После будет со всей челядью в усадьбе разбираться.

Подмигнул Марине и вслед за Прохором вошел в библиотеку. Груня не стала чиниться, за ними последовала буквально через пару минут, поставила поднос с фигуристым графином и рюмками на стол, покрытый зеленым сукном. Расселись в покойных оббитых зеленовато-золотистой кожей массивных креслах. Груня разлила наливку.

— Ну, за встречу.

Чокнулись, отпили по глотку и приступили к делу. Ну, как приступили, Груня фыркала и кривилась, а Прохор ворочался в кресле медведем.

— Беда у нас. Андрей Ильич, девки пропадают. И мужики, — выдал наконец управляющий.

— Про то ты мне писал. А теперь давай подробней: кто, где и когда. С датами лучше.

— Так нечто я дни припомню? Мы сперва внимания не обратили, — прогудел Прохор. — Смиляна первой пропала, Коныч, горбунова жена. Ну так вся деревня уверена, что сбегла она от урода. Так-то она кажну кочку да травку на болотах с детства знает, и до капища хаживала, и змеи ее не трогали. Да только я тебе так скажу: не сбегла Смилянка. Любила она Исидора, даром, что урод.

Звягинцев отмахнулся от лишних деталей:

— Что, и правда урод?

— Да не, горбун только. Ну, рука еще левая сухая. Так-то он ей что-то делает, а силы в ей нет совсем. И слова лишнего не выронит. А так справный мужик, непьющий, резчик по дереву. Но все говорили, не будет счастья им. Смиляну какие красавцы сватали, и трезвые, и хозяйственные, вон Олег Ильич и тот…

— Хотел жениться?

— Да ни боже мой! — покраснела Груня. — Рисовать ее хотел. Да чтоб непременно на фоне заката.

— Знаю я его закаты…

— Он тогда точно дома ночевал, на дожинки-то, — вступился за молочного брата Андрея Прохор. — В селе гуляли, ну и… подрался он тогда.

— Так чего мне не сообщили? — нахмурился Андрей.

— Так членовредительствов не было. Ни ему, ни от него. Привели домой да спать уложили.

— Я ему хвост-то накручу, — пригрозил Звягинцев в пустоту, серьезно, впрочем, раздумывая поговорить с Олегом. — И пить заречется, и по девкам шастать.

Он глянул на Груню и почувствовал себя неловко. А она, наоборот, головой кивнула одобрительно.

— Девки говорили, Смиляна за ранней клюквой пошла. Там, недалеко от Велесова капища, клюква прежде всего зреет, — вел Прохор свое. — Небось печь на праздник собиралась пироги с клюквой. Ну или… Может, к волхву ходила, вроде как волхв там живет, хотя его никто не видел, шепчутся только. И говорят еще, что и вместе они сгинули. С волхвом.

— Исидор тогда чуть в болоте не потоп, все искать ее рвался, еле остановили, — вступила Груня.

— Девка — краса писаная, мастерица-вышивальщица, каких поискать — лучше всех прочих ее обереги работают, — гудел Прохор. — Полдеревни к ней сваталось, а она замуж за Коныча вышла. Бабы треплются, нехорошо там было, мол, не по своей воле, по нужде. Только Смиляну знать надо: не приневолишь ее.

— Но это до тумана было? — уточнил Звягинцев.

Зимарев кивнул.

— Верно. Мужики все же искать пошли, да толку-то? Туман дня через три пришел, какой-то странный. Именно что странный, — повторил он, словно убеждая себя, — таких не видали в Дребезиново отродясь. Весь холодный, знобкий, словно на плечи ложится и к земле пригибает. И страх от него такой, что даже Коныч дальше искать остерегся.

Андрей вспомнил туман, что стоял на реке, пока Дунька не вышла замуж. Может, здесь тоже кто наложил проклятие? Но как же тогда волхв? Должен был снять.

— А что за волхв-то? Кроме Смиляны, еще кто к нему ходил? Он точно есть или просто слухи? — прервал сыщик Прохора.

— Травница может знать. И резчики торфа. И лесничий еще, но до него далече. А сам я не вникал — ну волхв и волхв, есть ли — нет ли, я в церкву хожу в деревне, там матушка Дружана все знает, все понимает. Но вот с туманом не справилась, ни молитвы, ни крестный ход не взяли окаянного.

— Ну да, тут волхв нужен, — Андрей вздохнул и в лоб спросил о проклятии.

— Так кому ж мы нужны? — заморгав удивился Прохор.

Звягинцев пересказал историю Дуньки. Но там проклятие вместе с жутким туманом на реке крепло триста лет. А тут с осени…

— И не пройти в тот туман до капища, первым делом он гати поел, — продолжал Прохор так спокойно, что в каждое слово верилось: все пережил, передумал. — А потом стали люди пропадать. Да все молодые.

— Так что ж вы сразу меня не позвали?

— Дак думали, случайность. Оно ж месяц-другой пройдет, пока кто исчезнет…

Ох, хоть бы не душегуб с душевной болезнью, подумалось Звягинцеву. Столько народу изведет, пока поймаешь, да и догадайся поди, что его к убийству толкнет. Уж не горбатый Коныч ли: если впрямь сбежала жена с волхвом, то вполне мог и на девок нападать, и в болото спихивать — от обиды на жизнь. Горбуны сильные, ему и одной руки хватит. Но странный туман тогда при чем?

— Погоди, а зимой что, тоже в болоте? — сообразил Андрей.

— И зимой, — кивнул Прохор. — Не замерзло оно, под дребезиной-то. Как по лету, стояло. мы уж думали, торф горит в глубине, но резчики в то не верят, не похоже, говорят.

— А чужих не появлялось с осени в селе? — спросил он.

— Сезонные работники были, так то летом еще, к дожинкам я их рассчитал, и съехали, — ответил Прохор обстоятельно.

— А ваш Коныч не волшебник?

Прохор рассмеялся:

— Ну разве что в резьбе. Его наличники да мебель уж краса несказанная, в Расторгуево раскупают вмиг, а в деревне — дак сам видел небось. Да и добрейшей души мужик. Нам с Верунькой люльку вырезал. Да и детям игрушки.

Добрейшей души маниак. Бывает.

— Я еще тогда говорила! — вмешалась Груша. — А он за молодой женой все пропустил.

— Ох, поздравляю, кстати! — улыбнулся Андрей. — Счастлив хоть?

— А то! Верочка, — Прохор помягчел, морщины на загорелом лице расправились, — душа моя. Взял сиротку осьмнадцати лет из Визглово. Вот ведь, думал, не будет мне уже счастья, а вышло вон как.

— Скольких⁈ — опешил Звягинцев.

— Ну… — Прохор покраснел и заулыбался еще глупее. — Разве ж сердцу прикажешь? Так и за нее беспокоюсь, как девки пропадать начали.

— И при этом меня не позвал⁈

— Так в болоте всегда кто-нить да и утонет, корова, али конь, али человек спьяну, хотя у нас и не сильно пьют, но семь девок пропали. Со Смиляной так и восемь. Но та до тумана. И мужики, пять. Это уж как-то…

— Много. Вот что, — глянул Андрей на Груню с Прохором: — Запишите мне каждого: имя, фамилию, где жили, когда и где пропали. От этой печки и будем плясать. А то я с дороги, встал рано, с трудом новая информация входит в голову.

— А и правда, Андрей Ильич, поужинаем — и спать ляжем, — Груня закивала.

— А как же отчет мой о делах в хозяйстве? — нахмурился Прохор.

— Да успеется еще сто раз. Люди важнее. И да, что там с электричеством и моей телеграммой? — припомнил Андрей вставая.

— Дык туман, — развел Прохор могучими руками. — Съел провода начисто у деревни всей и поместья тоже. Вдоль болота же столбы ставили. Уж сколько я в Расторгуево ездил, в Ухарск депеши их конторе отсылал — электрики не едут. То у них одно, то другое, не до провинции им.

Андрей скрипнул зубами:

— Хорошо, завтра же сделаю так, чтобы стало до провинции. А пока ужинать пошли.

Они уже вставали, когда из коридора донесся отчаянный женский визг. Нет, скорее, сперва что-то зашумело, вроде голоса слышались, завизжала какая-то девица уже потом.

— Муза! Муза моя! Я должен вас написать! Непременно!

Пошатывающийся светловолосый богатырь (волосы эти телепались за спиной, буквально сияя в полутьме коридора) пытался тащить по лестнице в мезонин Марину. Ступени были против такого насилия и упорно ускользали у него из-под ног, но выпускать свой трофей похититель явно не собирался.

— Олег, ты сдурел⁈ — проорали Груня и Прохор в один голос.

Но Андрею было не до реверансов. Сам не понял, как оказался возле молочного брата, как провел прием, выкрутив руку и заставив отпустить Марину, как закинул девушку себе за спину.

В горле клокотала злость, оттого слова вырывались похожими на шипение. А Олег испугался. А еще удивился его появлению. Груня и Прохор не стали бы врать, что он предупрежден. Значит, в одно ухо впустил, в другое выпустил. Или совсем мозги пропил.

Да, похоже, совсем: Марину за спиной трясло, как в лихорадке, от пережитого ужаса, а этот кот мартовский еще и подмигивать ей вздумал.

— Увижу тебя рядом с ней… мало не покажется, — проскрипел Звягинцев.

А ведь хотел сказать, что убьет. Да что там, не сказать, а сделать хотел. Еще эта шваль богемная его девочку не лапала! От этой мысли захотелось Марину прижать к себе, чтобы больше никто дотронуться не мог. А, собственно, почему нет?