Глава 8

'Ах, друг мой, я, наверное, хочу слишком многого. Или это все люди устроены так, что всегда хотят больше, чем имеют? Но мне так не хватает Андрея! Вижу его только утром, час-полтора, когда он даже не сыщик для меня, а строгий учитель по законознанию — сухой и требовательный. Хотя нет, это я обманываю. Не такой уж он сухой, улыбается мне, подшучивает, но… Только о том законознании мы с ним и беседуем.

Потом еще вечером, за ужином, встречаемся. Но тут больше он с Прохором разговаривает, если тот случится в главном доме, а со мной лишь изредка. Ну, парой фраз может перекинуться. Потом спокойной ночи желает и к себе уходит. Грустно мне от этого.

Давеча, правда нашел чуть времени для меня, решил стрелять поучить. Ох и интересно было! Сыщику то умение надобно обязательно. Да только, видно, совсем я к стрельбе не приспособлена. Как попробовала, так едва не упала — откинуло меня назад. А Андрей поймал, обнял. Стал показывать, как руку держать надобно. И у меня все мысли вон. Где уж тут о стрельбе думать, когда он обнимает.

Или вот магию видеть меня учил. «Смотрите на меня искоса, боковым зрением, Марина Викторовна», — говорит и ладонь мне на щеку кладет, голову мою поворачивает в нужное положение. И руку не убирает. А я уже и не вижу ничего, только тепло его чувствую. Потом, правда, научилась, но позже, уже без Андрея. А еще…

Ой, Мигелито, кому другому ни за что не созналась бы, но тебе скажу. Поселили-то меня в хозяйской супружеской спальне. На женской половине. А Андрей — в смежной. И дверь между ними. Я сначала и не поняла, куда та дверь ведет, но хорошо хоть проверять не полезла. А вот когда сообразила… Сначала маялась, все никак определиться не могла, задвинуть засов или нет. А потом решила: не буду! Я доверяю ему, Мигелито, всецело и не хочу даже в этом недоверием оскорбить.

Заперта эта дверь с той стороны или нет, не знаю. Вообще к ней не подхожу. Есть и есть. Но маетно. И страшит, и сердце бьется, как о том думаю. Знаю, никогда он в ту дверь не войдет, если только беда какая и что-то и впрямь важное не случится. Но словно жду, хоть и нечего ждать. Не смейся надо мной, пожалуйста. Знаю, глупо все это и лишнего себе навоображать пытаюсь, но что мне, кроме того воображения, остается?

Ладно, хватит, не буду больше грустных и глупых сказок этих тебе рассказывать. Тут и без моих переживаний интересного хватает. Взять, к примеру, Таисию. Ее все дурочкой недалекой считают, а мне вот так не показалось. Может, она и глуха от рождения, да только видит, мне кажется, побольше прочих. Я заметила, она за Вассой кое-что исправляет, что та сослепу или по старческому недоумию не так делает. Аграфену Тася уважает, любит даже, а вот горничных не терпит — ни Радду, ни Данку. А все потому, что глухая-то она глухая, да только по губам прекрасно читает. А девки про нее гадости говорят, Раддка особенно, смеются над ней.

Данка тоже на язык недобрая, она и про Груню чего плохого ляпнуть может, и про Прохора, а уж как Раддку поливает, когда та не слышит! У нее один свет в окошке — Андрей Ильич. Прям божество, на землю спустившееся. И самый добрый он, и справедливый, и вообще ни в чем неправ быть не может. Стоит ему не приказать даже — он вообще слугам приказывать не мастак, — попросить, она тут как тут, Радду отпихивает, сама услужить старается. А передо мной лебезит, словно я и впрямь ему под стать. Противно. Еще Олеженька у нее добренький да прекрасный. По мне так вовсе фу!

Так вот о Тасе. Кажется мне еще, что Геласий к ней неровно дышит. А что она — не скажу. Он в главном доме не столовается, еду ему носит Тася, и сдается мне, времени она на то больше тратит, чем по уму надо. Ну, это уже я сплетни придумываю.

А сама, как от них спрятаться, не знаю. И все из-за Олега этого. Вот ведь пакостный мужик! Мне бегать от него приходится. Не жаловаться же Андрею, брат все-таки, хоть и не по крови, росли они вместе. После того, первого, раза он лишь однажды меня запоймал и снова свою песню завел: мол, писать вас хочу, вы моя муза. И руки тянет, зараза. Хорошо, Агафья случилась поблизости, а он ее побаивается. С тех пор, как шаги его где заслышу, прячусь. Знаешь, друг мой, вот когда господин Пьеро говорил, что я муза его, это и льстило, и приятно было, и опасного или гадкого ничего в этом не чувствовалось. А тут прям, как собаке, отряхнуться хочется.

Пообщалась я наконец с обеими дочерьми Федота. Ох, и жалко же девок! Некрасивые они, Мигелито. Вот вроде в каждом человеке что-то привлекательное в наружности найти можно, а на этих девчонок смотришь и понимаешь: не дал бог внешности совсем. А они ведь неплохие. Оксана смешливая да хулиганистая, так и горазда каверзы какие придумывать. А Златушка умная, жаль, образования не получила. Да и откуда бы? Тут школа — четыре класса, потом уже в среднюю в Расторгуево ездить надо, а дальше учиться — и вовсе в Ухарске. Не похоже, чтобы у Федота такие деньги были. Я вот думаю Андрея Ильича надоумить помочь ей как-то с учением. Представляешь, она тайком за книгами в барскую библиотеку пробирается. А я взяла и разрешила приходить и брать что хочет. Надеюсь, Андрей сердиться не станет «за превышение полномочий». Как тогда, помнишь?

Ой, а еще я про Веруньку такое узнала! Гадает она! Да не просто гадает, а, говорят, судьбу менять может. Потому что душа чистая. Приходят к ней девки или бабы, она смотрит их судьбу на воде колодезной, а после начинает всякие хорошие вещи говорить, в чем-то успокаивать, в чем-то хвалить, и вроде как на мысль наводит, как правильно поступать надобно. Вот так судьба и меняется. Потому что Вера людей о хорошем и правильном думать учит. Удивительная она…'

Письмо это другу своему княжичу Володенскому писала Клюева уже четвертый день и собиралась наконец закончить. Потому что назавтра Прохор спозаранку всю корреспонденцию из усадьбы повезет в Дребезиново, а уже оттуда местный почтарь — в Расторгуево. Раз в неделю только дед этот туда выбирался. Если кому чаще нужно, мол, сами и езжайте. И хоть знала, что не обрадуется Звягинцев, эпистолу эту увидев, но собиралась именно его просить конверт Прохору передать. А то ведь опять сплетни поползут. А так, если с ведома Андрея, то, пожалуй, и говорить не о чем будет.

Писала, кстати, на кастанском, как Роза Фернандовна поручила. Потому что факультатив по языку она все же взяла и усиленно перед экзаменами занималась. Его и на вступительном сдавать собиралась вместо аглитанского.

Сам сыщик сейчас как раз с управляющим беседовал и собирался опять по полям скакать, с людьми разговаривать. После первой своей поездки в Расторгуево на самоходке Андрей так ее больше и не выводил — дороги кругом битые да кривые, несподручно на машине. Ездил везде верхом. Марина, когда его впервые на коне увидела, аж задохнулась от восторга.

И так смотреть на любимого начальника радость одна, а тут и вовсе хоть картину пиши. И вроде конек неказистый, не скаковой какой, обычный деревенский — мохноногий да не слишком высокий, не то что Живка, у которого она, и руки подняв, до седла не дотягивалась. А только под всадником он и сам словно горделивее стал, красивее даже. Эх… И почему она верхом ездить не умеет? Вот бы вместе с Андреем проскакать, держась рядом, так, чтобы только ветер в лицо…

— Ты как, девонька, готова? — просунулась в дверь голова Агафьи.

— К чему? — не поняла Клюева.

— Как к чему? — тетка вошла без разрешения, уперла руки в бока. — Обетную кашу варить. Али не знаешь, что праздник нынче ночью?

— Праздник? — Марина совсем растерялась

— Так Купала же. Гулянья будут. А сегодня у нас Аграфена Купальница, вчера уж мы тебя не звали на кухню овес толочь, что тебе в наших посиделках деревенских, а сегодня всем миром варить кашу принято. В деревню идти надобно. Не пойти — неуважение.

— Ой! А я задание еще не сделала! — расстроилась девушка.

— А это что? — кивнула тетка на письмо, и Марина порадовалась, что никто здесь прочесть кастанские письмена не может, даже Звягинцев.

— А это иностранный, — нашлась с ответом. — Мне ведь не только законознание сдавать, другие предметы тоже. Вот, занимаюсь. Только к заданию Андрея Ильича пока и не приступала, — закончила печально.

— Ай, да и успеешь еще. Вот сварим кашу, а там и вернемся. До вечера времени много, на гулянья уж на закате пойдем.

Клюева с сомнением посмотрела на закладки в очередном своде законов и махнула рукой: успеет! И вообще, она в поместье безвылазно три дня уже сидит, имеет право прогуляться.

Правда, сначала заставили ее бабы переодеться: рубаху вышитую нашли и плахту, бусы коралловые, ленту алую в волосы вплели. Марина в зеркало глянула — сама себя не узнала. Вот где достоверность во всей красе! Да в Ухарске она захотела бы, а такой костюм себе достать не смогла бы. Да и красиво оно.

Как и само Дребезиново.

Еще когда проезжали по селу в самоходке, подумалось Клюевой, что деревенька похожа на иллюстрацию в детской книжке. Не то чтобы Марина много деревень видела, но за целый день пути подобного нигде не приметила. А тут все такое цветное, резное, кружевное — хоть сейчас вставляй в старую сказку народную. Сегодня же, осененное праздником, взбрызнутое яркими нарядами снующих вокруг селян, Дребезиново и вовсе выглядело картинкой из шарманки. И где-то вдалеке подчеркивала этот образ развеселая гармонь.

По деревне шли они сначала с Аграфеной под руку, а потом заслышала Клюева разговор позади: Радда над Данкой издевалась, по мелочам всяким в случайную дурость ее носом тыкала, в какую именно, услышать не успела. В праздничный день в праздничной деревне звучало это совсем неправильно и как-то очень обидно. И Данку жалко стало: получается, все радуются, веселятся, а она едва не плачет. Вклинилась между горничными Марина, Данку под руку взяла, Раддку вперед подпихнула, и той пришлось к Груне отойти. И пару слов ласковых Данке сказала.

Той и хватило — разулыбалась, чуть ли не обниматься к хозяйской невесте полезла, принялась рассказывать, как она от первой жены Андрея в лучшую сторону отличается. Но те разговоры Клюева быстро оборвала, неприятны они ей были. Женой Звягинцеву она не была и, скорее всего, никогда и не станет.

Варить обетную кашу оказалось довольно весело, хоть поначалу Марина и чувствовала себя той самой мартышкой, которую Андрей поминал. На нее смотрели: глазели прямо, только пальцем не тыкая, или косились исподтишка. Ее обсуждали: иногда шепотом, прикрывая рты ладонями, а иногда и внаглую, чтобы слышала. Особенно одна баба старалась, с бесстыжими глазами и красным лицом. Мол, и тоща, и слабосилок, и непохоже, что богатство мужу принесет. Почему-то больше всего разозлилась Клюева на «слабосилка». Не выдержала, подошла к тетке, сгребла в жменю алые бусы, на обширной груди бабы горизонтально почти лежавшие.

Бусы девушке все и сказали. А она тетке той. И про то, что родить она не может, потому что когда-то купального ребеночка стравила, а мужу врет, что тот немощен, и про то, что свадьбу сестры его расстроила, жениху гадостей про девицу наговорив, и про то, как свекрови больной щи водой разбавляет. Любимые те бусы у тетки были, много они видели.

— Врешь ты все! — завизжала краснолицая. — Ведьма!

— Так ведьма или вру? — усмехнулась Марина и вдруг заметила, что люди вокруг смотрят на нее одобрительно, кое-кто улыбается даже.

А еще за спиной стояли Агафья и, что совсем уж удивительным показалось, Аграфена. И тоже на тетку ту смотрели с улыбками такими нехорошими. Тут из толпы мужик шагнул, высокий, статный, собой интересный. Встал перед теткой, руки на груди сложил, на женщин посмотрел.

— Ну что, бабоньки, — молвил, — будете обетную кашу варить? Райке плошку отжалейте, как всем бездомным.

Повернулся и пошел прочь.

— Егорушка! — взвыла тетка. — Ты что такое говоришь!

Попыталась за мужиком кинуться, да только кто дал бы. Народ за спиной Егора сомкнулся, не пустил.

— Спасибо, девонька! — у Агафьи слезы на глазах были, когда она Марину обняла. — Спасибо тебе! Вот, — протянула свой мешочек с овсом, — насыпьте за меня в кашу-то. А я пойду матушку Дружану просить, чтобы разводную брату моему дала, — и прочь поспешила.

— Это она что… Агафье… жениха… — растерянно пробормотала Клюева.

— Нет, сестре ее, младшей самой, той, что за Егором по возрасту, — спокойно ответила Аграфена и вдруг улыбнулась Марине. — А ты молодец. Правильно все сказала. Уж не знаю, как вызнала. А только Райка давно всем в зубах навязла подлостью своей да языком поганым. И ведь знали многие: кто видел, кто догадывался. Да в чужую семью лезть не хотели. А вот купального ребенка ей не простят. Большой грех это. Ну что, пошли кашу варить?

И они пошли. А с ними и прочие бабы да девицы. И вдруг поняла Марина, что ее приняли, что своя она теперь для них. И так легко стало! Даже когда Звягинцев словно из-под земли сивкой-буркой нарисовался и странные какие-то вещи говорить начал про опасную для нее ночь, Клюева лишь плечами пожала и решила, что о словах его потом подумает — уж больно хорошо было то с одной девкой, то с другой огромную ложку деревянную в чане крутить под песни. А чан тот на костре, разведенном прямо посреди площади, стоял. Огромный такой.

Но вот сварена была каша, можно было по домам расходиться, потому что нищим и бездомным то угощение мужчинам разносить положено. Андрея тоже под это дело подписали, как самого главного. Но прежде он к ним подошел — к Марине, Аграфене и вернувшейся Агафье.

— Грунь, Агафья Панкратовна, вы уж по уму поступите, невесту мою вечером из поместья не выпускайте, нечего ей в такую ночь среди деревенских тереться, сами знаете.

Марине обидно стало: говорил Звягинцев так, словно она рядом не стояла. Словно снова то беспросветное время вернулось, когда для него пустым местом была. Хотела уж развернуться и уйти, чтобы вовсе его не видеть, да только не успела. Тетка Агафья подбоченилась да всем своим выдающимся бюстом на Андрея поперла.

— Это чем же тебе, Андрей Ильич, деревенские не глянулись? Али три дня в барском доме пожил, так барином себя и почувствовал, выше прочих? Только если тебе величие в голову ударило, ты девочку с собой не равняй! Девочка-то кое в чем поумнее тебя будет. И терпеливее. И так три дня в усадьбе просидела, все по твоей указке делала, а теперь и на праздник ее запереть хочешь? А она, вишь, стоит, молчит, и не сбежала от тебя еще, и сковородкой не приветила.

— Тетка Агафья, да что ты такое говоришь⁈ — опешил сыщик.

— А что не так она говорит? — поддержала стряпуху Аграфена, чем вовсе повергла в шок не только Андрея, но и саму Марину. — Ты невесту свою еще из комнаты выпускать перестань. Хотя нет, не перестанешь, она ж тебе тогда пироги печь не будет.

— Да вы что, не понимаете⁈ Она же… она же… Любопытная она! Всюду полезет! А там… там…

Договорить ему Аграфена не дала: окатила презрительным взглядом, схватила Марину за руку и прочь потащила. И Агафья за ними потопала. Клюева шла, едва слезы сдерживая. Вот почему он так? Чем опять ко двору не пришлась? А тут и Груня выспрашивать начала, из-за чего они поссорились. А они не ссорились! Все хорошо с утра было. Разговор только тот странный на площади. О нем и рассказала. Бабы переглянулись и хохотать начали.

— Вот же дурной! — отсмеявшись, молвила Агафья. — Напридумывал сам себе и сам же испугался. Да кто ж девочку в лес-то отпустит?

— В лес? — переспросила Клюева.

А когда объяснили… Когда объяснили, стало сначала стыдно, а потом еще обидней. Он что, в самом деле мог такое о ней подумать⁈

В общем, настроение было окончательно испорчено, и, едва вернувшись, Марина заперлась в комнате и зарылась в книги. Даже в беседку не пошла. Лучше учиться, чем вновь и вновь приходить к неутешительной мысли, что ни в грош тебя любимый начальник не ставит.

Она бы и вовсе не вышла, даже на ужин — от расстройства чувств есть совсем не хотелось — да только Аграфена с Агафьей иначе решили. Выстучали из комнаты, заставили снова платье деревенское надеть, волосы заново переплели. И потащили на овин общинный — венки плести.

Дело уже шло к закату, а там и вовсе стемнело. Все девицы да бабы незамужние или вдовые у речки собрались, свечи в венки крепили, на стремнину те венки кидали, и плыли они вниз по течению, мерцая таинственными огоньками. Марина со своим завозилась, никак свечка держаться не хотела. А тут вдруг и сверху откуда-то венки поплыли. Девки засмеялись, заголосили.

— Вот ведь! — хмыкнула Аграфена. — Успели ироды.

— Кто? — не поняла Клюева.

— Да парни! У нас считается, если твой венок сцепится с венком какого парня, того тебе и в мужья брать. Только иди да пойми, правду ли этот охальник говорит али врет. Они ж между собой договариваются, кому какая девка нравится. Потому и пускают венки издалека, чтобы не видно было, кто что кинул.

— И часто сцепляются? — с подозрением спросила Марина.

Совсем ей не хотелось суженой какого-то мужика деревенского оказаться.

— Не, — отмахнулась Груня. — На моей памяти всего-то раза три было.

Это Клюеву успокоило, и она, укрепив наконец свечку, размахнулась и закинула свой венок, лишь из васильков да базилика собранный, подальше. Глупое, конечно, это гадание, не покажет плетенка, кому на роду сколько лет или счастья написано. Но красиво же. И песни девки такие задушевные поют… Ох!

То ли перестаралась, то ли, наоборот, не докинула, да только плюхнулся ее веночек аккурат рядом с другим, сверху плывущим, лохматым таким, длинными сосновыми иголками топорщащимся во все стороны, да не просто плюхнулся, а наделся на одну из веток. И заскользили два венка рядом, свечками подмигивая.

— О господи! — прошептала Марина в отчаянии.

Первым ее побуждением было бежать отсюда поскорее, сделать вид что вовсе из усадьбы не выходила. Но тут Агафья обернулась, за взглядом ее проследила и давай хохотать. И Аграфену локтем толкнула:

— Грунь, ты глянь только, какая девочка у нас меткая. Вот ведь судьба!

Аграфена на два сцепленных венка посмотрела и тоже смеяться начала. Клюева взгляд с одной на другую переводила, ничего не понимая.

— Хоть и непослушная у меня невеста, а Купала все равно вместе связал, — раздалось за спиной веселое, и руки Андрея легли ей на плечи. — Хотя, конечно, выпороть бы вас всех троих стоило за ослушание.

— Ишь, барин, грозен как! — отмахнулась от него Аграфена. — А ежели бы нас здесь не было, вдруг как кто из девок деревенских твой венок запоймал? О том ты, Андрюша, подумал? Так что, спасибо скажи, что невесту твою привели.

— Стал бы я с парнями венок плести, если бы вас здесь не было! Издалека увидел, вот и решил тоже в забаве поучаствовать. Чем я вас хуже?

— Так это… ваш? — дошло, наконец, до Марины.

— А то чей же? — рассмеялся Звягинцев, разворачивая ее к себе лицом. — Кроме меня, никто из молодых сосновых веток венков не плетет. Так что запоймали вы меня, Марина Викторовна. Или все же я вас? — и бровь приподнял, с вопросом в глаза смотрел.

А рук не убрал. Так и стояли, взглядами друг друга завороженные.

А народ потихоньку с берега утекать стал.

— Ну, вы идете, голубки? — весело окликнула их Аграфена. — Вон какой костер, до небес поднялся уже.

— А и идем! — Звягинцев как-то так ловко извернулся, что Марина к боку его прижата оказалась, и когда зашагал он — широко, размашисто — и ей пришлось поспешать.

В Ухарске на Купалу костры тоже жгли, большой же праздник, только ходила к ним лишь молодежь. Да и то не все — Клюевой вот не приходилось. А здесь вся деревня собралась, даже дети малые. Оказалось, по поверью, каждый через этот очищающий огонь пройти должен, чтобы болезни все на год в нем оставить. Иные даже с младенцами на руках прыгали. Пуще того, девицу или бабу незамужняя, если не перемахнет через костер, злыдней считать станут.

Марине боязно сделалось: огонь и впрямь к небесам вздымался, ревело пламя на сухих дровах, искры во все стороны выстреливали. Страшно! Парни лихие просто взлетали над костром, да так быстро, что не успевал огонь их достать. А там и девки в сарафанах длинных рисковать начали. Ладно у всех получалось, а вот Клюева в себе уверена не была. Но ведь придется!

Подняла глаза на Андрея — то ли защиты от местных суеверий искала, то ли отпустить просила, раз уж прыгать надо. А он усмехнулся. Руку-то с плеча убрал, но в ладонь вцепился.

— Ну, готовы, Марина Викторовна? — и улыбка шальная на лице расцвела. — Держитесь за меня, справимся, — ни понять, ни спросить ни о чем девушка не успела, сорвался Звягинцев с места, ее за собой потянул — прямо к огню.

— Прыгаем!

И Марина прыгнула, зажмурившись. Обдало жаром со всех сторон на мгновение, волосы затрещали, страх подкатил, что не перелетит, не дотянет. Но сильная рука вперед рванула, ноги об землю ударились — теплую, но не горячую. Грохнула толпа восторженными криками, барина славя. А Андрей невесту к себе прижал, словно от всех закрывая.

Девки подбежали, кашу им поднесли, ту самую, обетную. Хочешь не хочешь, а отведать надо. А тут и парни с чарками подошли. Сыщик от медовухи отказался, квас выбрал и себе, и ей. А после еще в хоровод их обоих утянули, растащили в разные стороны. Марина вскоре и ноги чуять перестала.

— Ну, хватит уже, — Звягинцев ее нашел, когда только присесть собралась. — Повеселились, да и домой пора. Или хотите до утра остаться? Народ тут еще долго колобродить будет.

— Нет! — замотала головой Клюева.

К усадьбе шли по кружной дороге не торопясь, о всякой ерунде разговаривая. Андрей вспоминал, как мальчишками они с Олегом через костер прыгали, кто выше. Истории всякие рассказывал. Вдали от костров стало зябко, и он снял с себя сюртук, на плечи Марине накинул. И хотелось, чтобы никогда дорога эта не кончилась. Вот уже и усадьба из-за поворота появилась, через пару минут у ворот окажутся. А завтра новый день будет, и опять она любимого начальника почти и не увидит.

— Андрей Ильич! Барин! — хрипло окликнули издалека. Марина с Андреем обернулись. За ними почти бежал молодой парень. — Андрей Ильич, да куда ж вы ушли-то⁈ Ярилу жечь-хоронить пора. Куда же без вас? Архип Федосеич говорит, никак без вас не можно!

Звягинцев вздохнул.

— Эх, Леонтий, ну что б тебе меня не догнать! — посмотрел на помощницу виновато. — Тут уж сами доберетесь, Марина Викторовна?

— Доберусь, — она тоже вздохнула и сняла с плеч сюртук. — Возьмите, под утро совсем зябко станет.

Постояла, посмотрела, как мужчины быстрым шагом под горку стекают, и побрела к воротам. Вот только дойти не успела: истошный крик раздался от короткой дороги, той, на которую туман колдовской выползать любил. Не задумываясь Марина кинулась на помощь. Кричали близко совсем, она до того тумана и не доберется. Скатилась с холма, вылетела на насыпь, всмотрелась. Хмарь и впрямь перегородила дорогу, легендарную ветку дубовую закрыла. Неужто опять кто-то в этом мареве пропадет⁈

Клюева медленно стала подходить к молочно-белой стене. Позвала пару раз, но никто не откликнулся. А тут — показалось или нет — то ли камень из-под ноги вывернулся да по щиколотке ударил, то ли по умыслу кто-то ногу подтолкнул, а только заскользила она вниз с насыпи прямо в туман.