Глава 9

Староста клялся и божился, что Андрея звать не приказывал. Конечно, без него никак, а с другой стороны, жили же как-то, хоть оно и лучше с барином-то. О том и говорил, просто Леонтий понял неправильно.

Леонтий краснел, траву мыском сапога ковырял, шапку мял и клялся, что хотел как лучше. И как же без Андрея Ильича? С ним-то правильнее будет. Остальные мужики поддержали, мол, и сами уж думали за барином идти. На том и сошлись.

И затянула круговерть праздника.

Обряды Андрей не помнил, но если зорко следить за окружающими, то и сам не ошибешься. Да и что там следить: как сожгли Ярилу, схватили за руку — уж и непонятно, кто именно. Потащили девок от купального деревца гонять, делать вид, что украсть его собрались.

После мужики силой мерялись: бочки смоляные таскали неподъемные, да не просто так — наперегонки. В потешных боях сходились. А бабы кричали и подзуживали. Смех и гомон стояли над лугом, заглушая цикад и летучих мышей. Костры все еще горели, парни удаль свою показывали: хватали на руки девок да с ними прыгали. Кое-кто и двоих сразу на себе через огонь перенести умудрялся. И Звягинцеву пришлось: с одной стороны Груня на нем повисла, с другой — Раддка. Так и прыгнул, чтобы в грязь лицом не ударить. А хотелось, чтобы не они были, хотелось… Даже жаль стало, что Марину с собой не взял.

Девки утянули Андрея играть в «Ручеек», и так тот «ручеек» тек, что едва не сверзился Звягинцев с невысокого, в сажень всего, обрыва в речку. Ах, прохиндейки! Успел вовремя отскочить, но кто же позволит в Купалье не омыться? Там же его и окатили из заранее припасенной шайки, но парни уже. Вымок с ног дог головы, а тут и в пляску втянули: «Змейка» да кадриль вились по лугу под песни да гармошку веселую. Прохлады уж вовсе не чувствовалось.

Очухался он слегка, когда заходили по небу тучи да за рекой над заливными лугами заворчал груженой повозкой по камням далекий гром. Небо было светлым, с редкими звездочками, поворачивало на рассвет. Андрей зевнул и подумал, что пора уж домой.

До усадьбы дошел Звягинцев бодро, издалека заприметив, что светится неярко окошко кухни. А господские окна были темны. Он вздохнул, подумав, что Марина уже спит. Не объяснили, что ли, что по поверьям в эту ночь спать нельзя? Или пожалели? Хотелось сказать ей многое, обнять, прошептать на ухо, как она ему дорога… Даже разочарование почувствовал, что не случится такого. Во всяком случае, сегодня.

На кухне Агафья с Вассой ели смородиновый пирог, запивая горячим чаем. Озябший слегка Андрей охотно принял от Агафьи чашку, присел на скамью, откусил изрядный ломоть.

— Хорошо поплясали? — спросила Агафья. — А Мариночка что, так устала, что и до стола не дошла? Что ж ты, барин, не сказал ей, что спать негоже?

— Она прежде меня вернулась, к полуночи еще, — приподнял бровь Андрей.

— Да как же ж вернулась? — возразила Васса. — Я жеж спать не клалась, с дому не выходила. А как глазами слаба стала — так слух у меня, что у летучей мыши. Двери не стукали жеж.

— Ой, — отмахнулась Агафья, — слух у нее, как же! Приспала небось. А девочка мышкой шуснула…

Андрей их спор дослушивать не стал. Метнулся к Марининой комнате, постучал тихо. Ответа не последовало, и тогда он воровато приоткрыл дверь. Кровать была пуста и нетронута, лишь учебники разложены на столе. И никого. Да где ж эту дуреху черти носят⁈ Может, к Веруньке на ночь зашла о празднике рассказать и засиделась? Или к Федотовым дочкам? Так те, твердо помнил Андрей, на празднике были.

Он побежал во флигель, постучал в приоткрытое оконце:

— Вера! Вера-а…

Та появилась одетая, но сонная, куталась в шаль, накинутую на плечи. Тяжко беременной ночь коротать.

— Случилось что, Андрей Ильич?

— Марина не у вас?

— Нет, Андрей Ильич, не приходила она. Может, на праздник воротилась?

Андрей готов был рвать и метать. Могла ведь, могла вернуться, прятаться да таиться от него, чтобы продолжать праздновать и после встретить рассвет. Самая короткая ночь в году. Небось городская девочка и не знает, как это — рассветы над рекой встречать.

Что-то ткнулось под колено. Андрей резко развернулся. На него глядел потусторонне-зелеными глазами импер-кун. И рычал. Рык этот горловой вовсе не походил на умильное кошачье мурлыканье или даже сердитый мяв. Так коты рычат от злости или когда право свое сопернику доказывают. А Герострат еще лапой сыщика приложил, спасибо, без когтей. Развернулся и побежал назад к главному дому. Подумал Андрей, к Марине его опять приведет, как тогда с колодцем, а привел в собственную спальню, к комоду, где лежали пистолет и фонарь-«муха».

Звягинцев быстро распихал по карманам и то, и другое — эта тварь пушистая плохого не посоветует. Хотел взять Олега, чтобы в поисках помог, да того нигде не сыскалось: одного взгляда в захламленную комнату хватило, да и в мезонине царили мрак и пустота, ни звука оттуда не доносилось. Впрочем, странно было бы думать, что молочный братец усидит дома в такую ночь, когда все его любови ничего ему не будут стоить и не возмутится никто.

Чем фонариком под ноги светить да следы искать, подхватил Андрей одну из Марининых туфелек да свистнул собакам. Прибежали обе, но сыщик взял Клыка, велев Муське охранять и дальше. Герострат уже растворился в ночи. А Клык обнюхал туфельку, и Звягинцев повел его на дорогу к тому месту, где они с Мариной распрощались. Пес покрутился и след взял. Промчался, пригибая голову к земле, мимо усадьбы, на Старую дорогу, к краю насыпи. И завыл.

Сыщик посветил фонариком: отпечаток девичьего ботиночка, измятая трава, да вроде как промоина и след, где девушка заскользила да ухнула с насыпи — прямо в туман.

Несколько мгновений Андрей смотрел на следы не в состоянии их осмыслить: разум отказывался принимать увиденное. Крик вырвался из горла еще до того, как смог сам себе признаться в том, что увидел. А потом упала холодная ясность.

На кухню он ворвался, держа пса на сворке, а в руке туфельку Марины.

— Куда жеж с собакой⁈ — недовольно рявкнула Васса. — Ты что, ба…

И получила в ответ такой взгляд, что захлебнулась словами и, ухватившись за оберег, предпочла отползти в сторону.

— Агафья! Бери, — потребовал, задыхаясь, и сунул ей обувь и поводок, — беги в село, найди Геласия с Прохором, и старосте скажи: пусть охотников берут и Марину ищут.

Агафья ахнула:

— Никак пропала?

— Нельзя шукать потемку жеж, потопятся сами, а Маринку не найдут жеж, — встряла старая.

— Васса! — произнес Андрей очень тихо, и Агафья вздрогнула — уж она-то знала, когда Звягинцев шептать начинает. — Иди к себе, Васса. Иди. И чтобы я больше тебя на кухне не видел.

И опять так глянул, что бабка всхлипнула и бочком засеменила к выходу.

— Права она, Андрей Ильич, — Агафья не спешила забирать предложенное. — Потемну не найдут ничего, только сами угробятся.

— Рассветет вот-вот, пока дойдешь, пока соберутся… Тогда и пойдут! Леонтия прихвати, он хорошо ориентируется на болотах, мать его говорила. Да и сама Бажена… — и добавил, словно и не к Агафье обращаясь: — Магией бы поискать.

— Да откель магия у нас? Разве что вон Верунька погадает… — покачала она головой. — А сам-то, Андрей Ильич? Что делать будешь?

— Муську заберу, тоже искать стану, — отмахнулся он.

Когда Агафья, явно не убежденная, все же отправилась выполнять приказ, Звягинцев решительным, чуть ли не строевым шагом прошел в библиотеку и открыл оружейную витрину. Любимую охотничью «перуновку» забросил за спину, повесил патронташ через плечо, сунул за пояс пистолет.

В спальне своей обулся в болотные сапоги, а из Марининой прихватил оставшуюся туфлю и пошел за собакой. Муська, как и Клык, привела Андрея туда, где Клюева, пропахав бороздку в камнях и земле, съехала со склона в ледяной беспросветный туман. Тоже остановилась там и завыла.

Сыщик отпустил собаку и уже собирался сам шагнуть вниз с насыпи. Но тут из тумана вынырнул Герострат. Собака истерично взвизгнула, кот зашипел, распушая шерсть и мгновенно делаясь в два раза шире, что отчетливо видно было в сереньких утренних сумерках.

Андрей поймал Муську за ошейник. И тут следом за котом буквально на четвереньках, хватаясь за траву, из хмари на насыпь вывалилась Марина. Грязная, ошалевшая, с распахнутыми, почти белыми почему-то глазами, она сидела на земле, отирая со рта слюну и грязь, словно еще не поняла, что выбралась. Исцарапанная, мокрая, в лесном мусоре, с кое-где разорванной одеждой, девушка, тем не менее, пошатываясь, все же встала. И застыла, словно все еще не знала, куда шагнуть дальше.

Муська попятилась, как от привидения, заскулила и попыталась вырваться. Герострат от души шлепнул собаку лапой. Словно пощечиной в чувство приводил. «Меня бы кто привел», — подумал Андрей, отпустив шуганувшуюся псину, и стал осторожно спускаться к девушке — еще не хватало самому в туман съехать.

Тут котище ловко ткнул его под колено, едва не уронив на помощницу. А сама она, верно, не выдержав напряжения, упала сыщику под ноги. Мягко упала, боком, ничего себе не сломав, в чем он немедленно убедился, ее ощупав. А вот с магией у Марины, по первым ощущениям, было все плохо, как он определил, положив ладонь ей на грудину. Оттуда тянуло ледяным холодом — таким же, каким дышал туман, колыхаясь и клубясь в паре локтей, пытаясь вскарабкаться на насыпь, глядя мириадами безглазых лиц — то ли тех, что сожрал, то ли тех, что жрали все, что в него попадало. Мертвая гнилая хмарь, полная мороков.

Андрей подхватил Марину и побежал к дому. Впереди несся, задрав хвост, импер-кун. Точно показывая, а то и прокладывая дорогу: в доме Андрей с Мариной на руках очутился куда быстрее, чем должно было быть.

«Туман, туман, верно, выгрыз. Прочие, что внутрь попали, и магами-то не были, оттого не выбрались», — думал он, уложив невесту на кровать и уже основательнее проведя диагностику. Растирал ей замерзшие руки и ноги, вливал по капельке силу с ладоней в обезмаженное тело. Их учили такому, их вообще многому учили, первой помощи в том числе. Потряхивало — то ли от страха за девчонку, то ли от схлынувшего адреналина. «Главное, не паниковать, — уговаривал он себя, — все вспомнится, все получится». Усилием воли Андрей заставил себя отключиться от чувств, действуя холодно и рационально.

Когда Радда, Данка и Груня вбежали в комнату, даже не обернулся.

— За доктором пошлите! — рыкнул через плечо. — В тепло ей надо. Одежду сухую. Одеял еще! И грелку бы в постель.

Приложил ухо к груди Марины: та вздымалась слабо, но регулярно, и сердце билось ровно.

Данка растворилась — верно, за доктором и отправилась. Андрей надеялся только, что справится она быстро. Груня, решительно оттащив его от кровати, зашипела не хуже Герострата:

— Чего встал? Вали отсюда! — Андрей дернулся, едва не ударил подругу детства, насилу сдержался. — Переодеть ее надо, сам сказал. Так и будешь глазами своими бесстыжими лупать? — он хотел было возразить, но смутился — Аграфена, не дожидаясь, пока сыщик выйдет, принялась стаскивать с Марины мокрую одежду. — Не стой столбом! В подвал иди, печь растопи, что рядом с помывочной. Здесь труба от нее проходит, быстро прогреется комната. И Агафье вели воды кипятить побольше. Постель сменю, вымокла вся, не в грязную же девочку после помывки укладывать.

Возясь с печкой, Звягинцев перемазался в угле, который отчего-то не торопился разгораться, насажал заноз в ладони с поленьев, но методичное продвижение к простой цели разжигания огня позволило сбросить напряжение и ужас, сковывающие его до сих пор. Марина дома, она в безопасности, сейчас прибудет доктор, скажет, как привести ее в чувство.

Когда Андрей поднялся, Груня выглянула из комнаты, поманила к себе.

— Что? — испуганно спросил сыщик.

— В купальню ее неси, — усмехнулась подруга. — У Агафьи вода уже согрелась.

Он кивнул и легко подхватил с кровати почти безжизненное тело, завернутое в мокрую и, что греха таить, грязную уже простыню. Спутанная Маринина коса пестрела налипшей ряской и мелкими веточками. Сама же она была бледной, как тот туман. И невесомой. И так пигалица, а теперь, когда еще и вес платья не добавлялся, Андрею показалось, что несет не человека вовсе, а создание эфемерное, волшебное само по себе. Простыня, приоткрывала ключицы — тонкие, хрупкие. Но взгляд прикипел к лицу, на котором длинные ресницы отбрасывали глубокие тени на скулы. И тепло в груди разливалось. Потому что жива. Потому что обошлось.

Агафья позволила уложить Марину в бадью с горячей водой, как была, в простыне, и Андрея, конечно же, погнала. Звягинцев поднялся и принялся мерить шагами коридор, чувствуя себя цепным псом, которого не пускают в дом. Груня, прошмыгнув в помывочную мимо него, кажется, покачала головой, но Андрея беспокоило лишь то, что не может видеть невесту, не знает, как она — вот сейчас, в эту минуту. Невесту… Отчего-то иначе сейчас Марина и не воспринималась. Его невеста, его девочка… Непоседа безбашенная! Как, вот как⁈ И хотелось одновременно и выпороть хулиганку, и прижать к себе и зацеловать, и просто смотреть, знать, что она есть…

Звягинцев гнал от себя мысли, что, казалось, вели в какую-то пропасть чувств смутных и ненужных, опасных даже, старался размышлять здраво, думать о том, что могло случиться, если Клюева оказалась на болоте. Но все равно скатывался к тревоге, ловил себя на том, что застывает у лестницы в подвал, готовый помчаться вниз и отобрать Марину у Груни с Агафьей.

Несколько раз мимо промелькнула Радда: крутила тылом, явно стараясь привлечь его внимание. Сыщик это даже как наглость не воспринял — как глупость великую. Совсем дурная девка. Будто ему может быть дело до ее сомнительных прелестей. Лучше бы уж именно Раддку за доктором отправили. Данка, хоть и странноватая особа, и благодарность ее избыточная и оттого кажущаяся неискренней раздражает, но зато себя девка не навязывает так откровенно.

Прошло не меньше получаса, прежде чем женщины позвали его забрать невесту и отнести обратно в постель.

Герострат едва не сбил его с ног в дверях спальни, взлетел на кровать прежде, чем Андрей уложил девушку на чистые простыни. И сразу же устроился у той на груди, замурлыкал басовито. Пусть. Кошки лечат, а импер-куны тем более. А тут как раз послышался сдвоенный топот копыт, за домом залаяли псы — доктор прибыл.

Сидор Евдокимович извинился за задержку, потребовал воды, чтобы помыть руки и, не будя Марину, взялся за осмотр. Никакого магического истощения, однако же, не нашел. Андрей покосился на чинно сидящего у кровати кота, уже понимая, кто постарался заполнить опустошенный резерв девушки. И виновник этот, словно почувствовав взгляд, принялся тереться у ног доктора, украшая серой шерстью черные отглаженные штаны с капельками грязи понизу.

— Спит крепко, устала. Не будите ее, пока сама не проснется, — вынес вердикт врач уже в коридоре. — А дальше кормите сытным и жирным, и пусть отдыхает побольше. Никаких нагрузок физических, максимум прогулки, и то не долго. Так-то организм молодой, справится, но истощение изрядное. Впрочем, без лекарств обойдемся, ни к чему оно. Повезло, что тяжелых травм нет, а синяки рассосутся. Можете примочки из бодяги поделать. Вон, служанке вашей скажите, справится. Такая девица упорная, аж страшно. Мне бы такую помощницу!

— Это вы о Данке, что ли? — удивился Андрей.

— О ней, — усмехнулся Сидор Евдокимович. — Чуть ли не пинками меня к вам погнала. Я, знаете ли, не суеверен, рассвета не дожидался, спать лег. Так и разбудила, и над душой стояла, пока собирался. Мол, барин переживает за невесту умирающую, как бы сам с ней рядом не лег. Хорошо, я на отшибе живу, а то уж вся деревня знала бы, что невеста ваша с болот вернулась.

Проводив врача и оплатив его услуги, прокрался-таки Андрей к Марине и еще раз убедился, что магическое истощение и впрямь прошло: ладонь, что держал у нее над грудью, чуть покалывало и обдавало теплым. Дыхание девушки было ровным и спокойным, лицо расслабленным.

А вот у него рука дрожала. Сейчас, когда уже не о чем было волноваться, когда стало понятно, что все обошлось и ничего непоправимого с Мариной не случилось, дрожь пробивала не только ладонь — все тело. Казалось, от облегчения впору рассыпаться на мелкие кусочки. Андрей и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым и беспомощным. Вот же поганка! Довела!

Выпороть бы ее! Хворостиной. А лучше — крапивой из какого-нибудь дальнего угла сада, где жгучая зелень цветет пышным цветом, до упора наливаясь под солнцем вполне безобидным, но болезненным ядом. Выдрать и запереть!

Нельзя. Не простит.

Зато можно отстегать морально за то, что не пошла сразу домой, как собиралась, за то, что любопытство свое удовлетворять решила среди ночи. Дуреха! Ладно бы в болото, а то ж в туман этот чертов полезла! В туман, ни причины появления которого, ни свойств никто не знает до сих пор. Умные люди его сторонятся, а пигалица сама туда сунулась. Вот какого рожна⁈ Да он ее кандалами к учебникам прикует!

Чувствуя, что еще немного, и злость окончательно сметет остатки уставшего разума, и тогда он, Звягинцев, вот прямо сейчас разбудит девчонку и…

Андрей потряс головой, встал на подгибающихся ногах и тихо вышел из комнаты. Спать! Спать и ни о чем не думать. Завтра он станет разбираться с ее самоуправством. Все завтра. Заснул он, едва добравшись до кровати, даже косые лучи утреннего солнца, пробивающиеся в щель в шторах, не помешали.

Сны пришли мутные, пугающие: он бежал за Мариной и никак не мог догнать. А пробуждение оказалось и вовсе эпичным: где-то совсем близко, показалось даже, что буквально под окнами, оглушительно ревел медведь.

Схватив так и не убранное с вечера ружье, Андрей прильнул к окну. Уже изрядно поднявшееся солнце слепило, но вроде бы даже увидел мелькнувшую бурую спину.

— Вот же зараза! Скотина косолапая! — вызверился он, однако стрелять не стал, чтобы не разбудить все еще тихий после долгой ночи, спящий дом.

Звягинцев вернулся в кровать и поклялся себе взять охотников, хоть бы того же Геласия, собак и выследив медведя, устроить на него охоту. И Олега тоже взять. Хватит прохлаждаться бездельнику, стрелять он умеет и неплохо. Десяти лет отец им купил по ружью и учил сам. И тогда Олег в искусстве этом Андрея даже превзошел.

За этими мыслями Звягинцев не заметил, как снова уснул. И на этот раз ничего ему не снилось.