Глава 2

Глава 2

КИРА

Голова отключается и остаются только инстинкты, отточенные годами жизни в мегаполисе, где главная угроза обитает в грязном плаще в последнем вагоне метро. Но инстинкты, оказывается, универсальны. Замри, оцени, бей или беги.

Замираю на целую секунду, которая растягивается в вечность. Уши закладывает от этого рёва, он проходит сквозь землю, подошвы и кости.

Ноги сами срываются с места. Не к дому, где можно спрятаться и позвать на помощь. Нет. Туда, где стоит моё единственное настоящее оружие. Мой танк, моя крепость на колёсах, мой чёрный внедорожник, который я не зря зову «Бегемотом».

— Кира, стой! — кричит мне в спину Сашка, выскочив на крыльцо.

Её голос тонет в шуме крови, стучащей у меня в висках. Я уже дёргаю ручку двери. Пальцы, превратившиеся в непослушные сосиски, кое-как нащупывают в кармане куртки ключи. Брелок с черепом больно впивается в ладонь.

Плюхаюсь на водительское сиденье. Ключ в зажигание. Поворот.

«Бегемот» отзывается низким, довольным урчанием. Мой хороший, большой, железный мальчик, готовый к бою. Врубаю дальний свет. Два мощных луча пронзают сгущающиеся сумерки, выхватывая из темноты стену деревьев.

Нужна поддержка с воздуха. Артиллерия.

Рука сама тянется к магнитоле. Секунда, и салон взрывается гитарным риффом и до боли знакомым голосом Ромы Зверя. «Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!»

Да, детка. Именно так.

Не разбирая дороги, выкручиваю руль и давлю на газ. «Бегемот» вздрагивает и, как разъярённый носорог, несётся прямо на лес, перемалывая колёсами проклюнувшуюся траву и мелкий кустарник. Машину трясёт на кочках так, что зубы выбивают чечётку. В свете фар мелькают стволы деревьев, ветки скребут по бокам с отвратительным визгом, но мне плевать.

Я влетаю на лесную тропу, ориентируясь на рык, который слышала. Фары выхватывают из темноты картину, от которой у меня внутри всё леденеет.

Невысоко, на толстой раскидистой ветке старой сосны, как перезревший неуклюжий фрукт, сидит Гоша. Он отчаянно пытается подтянуться выше, но, видимо, некуда. А внизу, поднявшись на задние лапы и царапая когтями ствол, стоит медведь.

Господи. Он настоящий.

Не огромный бурый монстр из документалок, а скорее подросток-переросток. Лохматый, неуклюжий, но всё равно килограммов на сто пятьдесят дикой ярости. Он рычит, мотает башкой и явно не понимает, почему двуногая еда забралась так высоко.

«Я ухожу, ухожу красиво!» — надрывается из динамиков Зверь.

Кажется, песня становится девизом вечера.

Давлю на клаксон. Пронзительный, оглушительный гудок врывается в лесные сумерки. Медведь вздрагивает и оборачивается. Два слепящих глаза моего «Бегемота» бьют ему прямо в морду. Из машины орёт музыка. Железный монстр ревёт и несётся прямо на него.

Для молодой медвежьей психики перебор, видимо.

Зверь издаёт обиженный, почти поросячий визг, плюхается на все четыре лапы и, неуклюже переваливаясь, бросается наутёк в чащу. Ломится сквозь кусты с треском, который заглушает даже музыку.

Выключаю магнитолу и глушу мотор. В обрушившейся тишине слышно только, как тяжело дышит Гоша наверху и как у меня пульс отстукивает рэп-бит в запястьях.

Он всё ещё на ветке. Цепляется за неё, как будто она — его единственная любовь.

— Эй! Лесоруб! — кричу, открывая дверь. Голос подрагивает, но я стараюсь придать ему максимум сарказма. — Спектакль окончен! Можно на бис!

В ответ — тихий стон.

— Я… кажется… не могу.

И тут ветка под ним издаёт предательский треск. Вижу, как его пальцы соскальзывают. Секунда — и его большое тело с глухим стуком и треском веток рушится вниз. Он падает в кучу прошлогодних листьев и затихает.

Твою мать!

Выскакиваю из машины. Рука на автомате нащупывает под сиденьем мою верную подругу — старую, но надёжную алюминиевую биту. Не знаю, зачем она мне сейчас, но с ней спокойнее.

Подбегаю к нему. Он лежит на боку, скорчившись.

— Гоша! Эй! Ты живой?

Капитан приоткрывает глаза. Лицо белое, обескровленное, как у человека, который только что осознал свою смертность. Губы сжаты в тонкую нитку.

— Живой, — выдыхает он. — Но, кажется… не весь.

Опускаю взгляд. Его правая штанина на джинсах порвана у лодыжки, и нога лежит под совершенно неестественным углом. Из разодранного рукава толстовки на предплечье сочится кровь.

— Медведь? — спрашиваю, хотя сама понимаю, что от падения.

— Ветка, — морщится он. — Когда падал. Нога… хрустнула, как чипсы.

Господи. Он даже сейчас пытается шутить.

— Отлично, — выдыхаю. Злость, смешанная с адреналином и запоздалым страхом, затапливает меня. — Просто великолепно. Сходил за дровишками.

Рыжий пытается сесть, опираясь на локоть, и тут же шипит от боли.

— Дай руку, — командую, отбрасывая биту в сторону.

Он протягивает мне левую руку, и я вцепляюсь в неё, пытаясь потянуть, но он оказывается неподъёмным, будто бы все сто килограммов уязвлённой мужской гордости и свежих травм слились воедино.

— Давай, Тарзан, — пыхчу, упираясь ногами в землю. — Поднимай свой зад.

Кое-как мы ставим его в вертикальное положение. Он опирается на здоровую ногу, а всем весом наваливается на меня. Его рука обвивает мои плечи.

Я вдруг понимаю, насколько близко его лицо, почти касаясь моей шеи. Каждый горячий выдох обжигает кожу, и воздух вокруг наполняется запахом леса, хвои, пота и чем-то неуловимо мужским, от чего голова начинает кружиться. Рыжая борода, коснувшись моей щеки, оказывается на удивление мягкой, и эта неожиданная нежность застаёт меня врасплох.

На секунду в голове проносится совершенно неуместная мысль: она всем телом так ощущается?

Тут же мысленно даю себе пощёчину. Собралась, Данилова! Ты спасаешь утопающего, а не обнимаешься с ним под луной!

Обхватываю его за талию, и мои пальцы натыкаются на твёрдые мышцы пресса под толстовкой. Упругие, горячие, совершенно неуместно идеальные для текущей ситуации. Стоп.

— Можешь идти? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не выдал предательский пульс, участившийся вовсе не только от страха и усилий.

— Попробую, — цедит сквозь зубы.

Первый же шаг отзывается его коротким вскриком, и он начинает оседать, а его вес, обрушившийся на меня, прижимает нас друг к другу так плотно, что я категорически запрещаю себе об этом думать.

— Ладно, план «Б», — выдыхаю. — Будем изображать раненого солдата и отважную медсестру.

Закидываю его руку себе на шею, приседаю и почти взваливаю его на себя. Господи, да он весит как мой «Бегемот» в миниатюре.

— Раз-два, взяли! — командую сама себе. — Поскакали, капитан.

Мы ковыляем к машине. Каждый его шаг отдаётся стоном. Каждый мой сопровождается тихим ругательством. Он молчит. Только тяжело дышит мне прямо в ухо. Его выдохи скользят по моей шее, и кожу обдаёт жаром. От холодного вечернего воздуха, само собой. Исключительно от контраста температур. Точно не от того, как его крепкое тело прижимается ко мне при каждом хромом шаге.

— А ты… сильная, — хрипло выдыхает он прямо мне в висок.

— Заткнись, — огрызаюсь, но от его слов внутри расцветает тёплая вспышка. — Экономь кислород. И не умирай. Мне не хочется объяснять твоему напарнику, как ты сдох на моих руках.

— Постараюсь… не разочаровать, — он пытается улыбнуться, но выходит скорее гримаса боли.

— Вот и умничка.

Кое-как дотащив его до пассажирской двери, распахиваю её и пытаюсь его туда запихнуть. Процедура напоминает запихивание огромного неудобного шкафа в маленькую кладовку. Причём шкаф стонет, дёргается и всем видом показывает, что ему больно.

Обхватываю его за бёдра, пытаясь развернуть спиной к сиденью. Мои руки скользят по его джинсам, под которыми ощущаются очень крепкие ноги. Стоп, Кира! Он ранен! Но подлая часть сознания уже фиксирует каждую деталь: как мышцы напрягаются под моими ладонями, как он опирается на меня всем телом, как его грудь прижимается к моему плечу.

— Присаживайся медленно, — командую. — Аккуратно.

— Лучше бы ты… сказала всё это до того, как я полез на дерево, — хрипит, но пытается сесть.

Я подталкиваю его в последний момент, и он с глухим стоном вваливается на сиденье. Его здоровая нога остаётся снаружи, раненая болтается под странным углом. Осторожно придерживаю её, поднимаю и укладываю внутрь. Он вздрагивает и шипит, но терпит.

Закрыв дверь, стою, уперев руки в бока, и пытаюсь отдышаться. Пульс колотит по вискам, как отбойный молоток. Руки дрожат от перенапряжения.

Смотрю на его бледное лицо через стекло. И вся моя злость куда-то улетучивается, оставляя после себя только липкий, холодный, отвратительный страх. Гораздо хуже любого медведя.

Он мог умереть. Мог разбиться. Его мог сожрать этот проклятый мишка. И я бы прибежала и увидела…

Обхожу машину, открываю водительскую дверь и плюхаюсь на сиденье. Завожу мотор. Руки всё ещё трясутся на руле.

Гоша открывает глаза и смотрит на меня. Боль, смущение и незнакомая мне мягкость смешиваются в его взгляде.

— Спасибо, — шепчет он.

И тут меня прорывает.

— Спасибо? — взвиваюсь, разворачиваясь к нему всем телом. — Ты издеваешься? Ты попёрся в лес, надув губы, как пятнадцатилетний пацан, которому сказали, что он не умеет параллельно парковаться! Тебя чуть не сожрал медведь! Настоящий, мать его, медведь! Ты сломал себе всё, что можно сломать! Ты мог умереть! А я бы… я бы…

Голос срывается. Проклятье. Я не могу договорить. Потому что если договорю, то придётся признать, что за этой злостью прячется нечто, не имеющее ни малейшего отношения к раздражению на идиота.

Он смотрит на меня, и по его лицу вдруг разливается понимание.

— Ты испугалась за меня, — говорит тихо.

— Заткнись, — шиплю, отворачиваясь и вцепляясь в руль. — Просто заткнись. Я злюсь, потому что мне теперь тебя в больницу тащить. А ещё Диме объяснять, почему его напарник превратился в многострадального оленя Бемби.

— Бемби был оленёнок, а не лесоруб на дереве, — замечает он, и сквозь боль в голосе пробивается смех.

— Ну, капитан? — гаркаю, не глядя на него. — Довыпендривался? Береги конечности в следующий раз! Если он у тебя будет!

Резко переключаю передачу и разворачиваю «Бегемот» в сторону дачи. Машина подпрыгивает на кочке, Гоша стонет, но я продолжаю ехать, потому что если остановлюсь, то придётся посмотреть на него снова. И тогда он точно увидит то, что я отчаянно пытаюсь запихнуть куда-нибудь поглубже и заколотить крышку гвоздями.

Меня до чёртиков трясёт оттого, что я до сих пор помню каждый его выдох на своей шее и каждую секунду его тяжести на моих плечах. Чёрт бы побрал этого медведя, а его самого и подавно.