Глава 3

Глава 3

ГОША

Машину трясёт настолько зверски, что пломбы в зубах готовы вылететь и начать собственную жизнь. Нога горит адским огнём, пульсируя в такт гитарным риффам, которые до сих пор крутятся у меня в голове. Рука саднит там, где меня приложило веткой, но я почти не замечаю боли.

Потому что рядом со мной, вцепившись в руль, сидит она. Моя личная, персональная, абсолютно невозможная валькирия.

И она в натуральном, кипящем бешенстве.

Её профиль в тусклом свете приборной панели напоминает хищную птицу перед атакой. Упрямо сжатые губы, румянец злости на скулах, фиолетовая прядь, прилипшая ко лбу. Она молчит, и молчание давит сильнее любого крика. Кажется, если я сейчас дыхну слишком громко, она вышвырнет меня на ходу прямо под колёса.

И я понимаю, что оглох от счастья.

Увидев лицо Киры, когда она выскочила из машины с битой, я понял, что никакой благородный порыв спасти ближнего так не выглядит. Её гнала неприкрытая паника до дрожи в коленках, заставившая без раздумий броситься в лес на своём «Бегемоте». И всё из-за меня, рыжего дурака.

Я поплыл с первой же нашей встречи. В тот день, когда приехал за Димоном, а за Сашкой прилетела вот эта фиолетовая фурия с бейсбольной битой наперевес. Она тогда так на меня посмотрела, что у меня разом отключились все высшие когнитивные функции. Столько огня, презрения и готовности размозжить череп — я влюбился. Сразу. Как последний идиот.

А когда она назвала меня «рыжим клоуном», я понял, что пропал окончательно.

Я прекрасно понимаю, что на фоне её любви ко всему острому, тёмному и с привкусом опасности я выгляжу слишком простым, слишком громким и до смешного плюшевым. Так и остаюсь большим рыжим добряком, который травит дурацкие шутки и обожает мамины пирожки.

Когда она сегодня начала подкалывать меня насчёт дров, во мне проснулся тот самый пещерный человек, которому нужно притащить в пещеру мамонта, чтобы доказать самке свою состоятельность. Пусть мой внутренний мамонт и измельчал до охапки валежника, суть от этого не меняется, ведь в лес я пошёл не за дровами, а за её вниманием, которое в итоге получил сполна, да ещё и с процентами.

Картинка до сих пор стоит перед глазами. Я, вскарабкавшийся на сосну, как испуганный кот. Медведь внизу, не очень-то большой, но чертовски настойчивый. А потом — рёв мотора, слепящий свет фар и музыка, от которой у косолапого, кажется, случился нервный срыв. Из-за руля выпрыгивает она с битой, готовая к бою. Богиня разрушения на боевой колеснице. Моя богиня.

А потом она меня тащила.

Господи, лучше бы медведь меня съел.

Её рука обхватила мою талию, и крепкие, уверенные пальцы впились в бок сквозь намокшую от пота и страха толстовку, отчего я почти физически ощутил, как тепло её ладони прожигает ткань, оставляя на коже след, похожий на клеймо. Уткнувшись носом в её плечо, я вдыхал самый опасный в мире коктейль, в котором смешался запах её волос, почему-то грейпфрута и пороха.

А когда мы ковыляли к машине, её бедро прижималось к моему с каждым шагом, и я клянусь, забывал, какая нога у меня сломана, а какая просто подворачивается от близости. Все мысли схлопнулись в одну-единственную: «Ещё. Пожалуйста, ещё пять метров вот так».

Я готов был сломать себе вторую ногу, обе руки и пару рёбер, только чтобы она снова вот так ко мне прижалась. Да ладно, я готов был сам переодеться в медведя и украсть у неё банку варенья, лишь бы она снова бросилась меня спасать.

— Мы едем в больницу, — наконец выдаёт она, не сводя глаз с дороги.

— Нет, — отвечаю слишком быстро.

Кира резко поворачивает голову. Недоверие и злость плещутся на её лице.

— Что «нет»? Ты вообще слышал, что я сказала? Я везу тебя в травмпункт. Тебе нужна помощь, Поляков!

— Сначала на дачу, — упрямо мотаю головой. Боль от движения становится острее, но я терплю. Ради неё я готов терпеть все.

— Ты издеваешься? Какая ещё дача?

— Мои вещи там, — начинаю импровизировать на ходу. План созрел ещё когда я висел на дереве между небом и медведем. — Телефон, паспорт, кошелёк. Меня без документов в больницу не примут. Ну, или примут, но как неопознанный труп капитана, павшего в неравной схватке с деревом. Потом будут опознавать по зубам. Дима будет ходить на опознание, смотреть на останки и плакать.

— Прекрати нести чушь! — она сжимает руль ещё крепче.

— Нет, не чушь, а реальность нашей медицины, — продолжаю давить. — К тому же, там мой полис. Без него вообще насмехаться будут.

Она снова отворачивается к дороге, но я вижу, как напряглись её желваки. Мой довод, как ни странно, работает.

— Мы можем попросить Диму привезти, — цедит сквозь зубы.

— А ты с телефоном? — парирую. — Вот и я его оставил.

Она молчит. Попал в точку.

— Нога не выглядит так уж страшно. Просто вывих. Может, растяжение. Сейчас заедем, я заберу вещи, и поедем куда скажешь. Обещаю.

Кира издаёт тяжёлый, мученический вздох, в котором смирение перед бесполезностью спора с идиотом смешивается с твёрдым намерением всё-таки убить его, но немного позже.

— Ладно, — выдыхает. — Пять минут. Беру твои манатки, и мы едем. И если ты там начнёшь снова выпендриваться, я лично привяжу тебя и буду лечить подорожником, а потом посыплю солью для дезинфекции.

— Так точно, госпожа, — отвечаю, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Машина резко тормозит у крыльца. Гравий взлетает из-под колёс. Дверь дома распахивается мгновенно, словно там сидели и ждали. На пороге стоят Дима и Сашка. Лицо у Димона каменное, но его цепкий взгляд выдаёт беспокойство. Сашка прижимает руки ко рту, глаза распахнулись на пол-лица.

— Гоша! Что случилось?!

Кира выскакивает из машины, хлопает дверью до металлического звона и подходит к Димону. Они переглядываются, и я понимаю, что сейчас происходит беззвучный обмен информацией, доступный только закадычным друзьям.

— Он нашёл твоего медведя, — бросает она. — Или медведь нашёл его. Результат налицо. Нога под вопросом. Нужно в больницу, но наш герой отказывается ехать без паспорта.

Она распахивает мою дверь и смотрит на меня, как смотрят на ребёнка, который только что съел все конфеты перед ужином.

— Давай, Поляков. Рассказывай, где твои сокровища.

— В… в сумке, — хриплю, показывая слабой рукой куда-то в сторону дома. Боль делает моё актёрское мастерство почти правдоподобным. — В комнате, на кровати оставил. Чёрный рюкзак.

Кира смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Прищуривается. Её глаза превращаются в узкие подозрительные щёлки. Потом она разворачивается и уходит в дом, и я слышу, как её тяжёлые ботинки стучат по деревянным ступенькам крыльца.

Сашка бросается ко мне, заглядывает в салон.

— Гош, ты как? Больно? Господи, что ты там делал?

— Выживал, — выдыхаю и пытаюсь улыбнуться.

Димон стоит рядом, скрестив руки на груди. Он молчит, но взгляд его красноречив. Мой напарник всё понимает. Абсолютно всё. И сейчас он смотрит на меня с выражением «Дурак, ты совсем?».

— Рюкзак на кровати? — наконец спрашивает тихо.

Молча глотаю воздух.

— Тот самый чёрный рюкзак, который ты даже не донёс до дома? — продолжает Дима, и в конце фразы прорывается опасная нотка веселья.

Внутри у меня всё проваливается в пятки.

Кира возвращается через пару минут. Но вместо того, чтобы идти к нам, молча обходит машину, распахивает заднюю дверь и заглядывает в салон. Там, на сиденье, в углу, скромно лежит мой рюкзак, который я даже не успел вытащить из машины.

Секунды растягиваются в вечность.

Она протягивает руку и одним резким движением расстёгивает молнию. Запускает руку внутрь, роется секунду, и извлекает на свет… мой паспорт. Затем её рука снова ныряет в рюкзак и появляется с моим телефоном и с кошельком.

Кира очень медленно поднимает на меня глаза.

В её взгляде нет ни злости, ни ярости, а застыло лишь абсолютно убийственное презрение, которое разит в тысячу раз сильнее любого крика.

Вижу краем глаза, как Сашка прикрывает лицо ладонью с выражением «Господи, какой же он дурак». Даже Димон едва заметно качает головой, а уголок его губ предательски ползёт вверх. Он пытается не улыбаться. Безуспешно.

Они всё поняли. Все, кроме неё, мгновенно поняли, что я устроил цирк не из мужской гордости и не из забывчивости, а из самой банальной и глупой причины на свете.

Кира подходит ко мне вплотную, заставляя Диму и Сашку замереть в предчувствии бури пятой категории, и протягивает руку, демонстрируя мои телефон, паспорт и кошелёк, которые держит двумя пальцами с таким брезгливым видом, будто это дохлая мышь.

— Вот этот паспорт? — спрашивает она слишком тихо. — Вот этот телефон? И этот кошелёк?

Молчу, пойманный с поличным, словно мелкий воришка в овощном ларьке, и моя отчаянная попытка изобразить самую обаятельную улыбку раненого идиота с треском проваливается.

— Значит, так, Поляков, — чеканит каждое слово, и натяжение между нами достигает точки кипения. — Давай я тебе объясню, как прошли последние полчаса моей жизни.

Она делает шаг ближе, и я инстинктивно пытаюсь отодвинуться, врезаясь спиной в сиденье.

— Я бросила шашлык. Шашлык, Поляков! Я мариновала его три дня! Три! Я добавляла туда специальный соус по рецепту моей бабушки!

С каждым словом её рык набирает громкость и мощь.

— Я чуть не угробила подвеску своего «Бегемота», пока неслась по твоим дебильным колдобинам! Я думала, что тебя сожрёт медведь! Что я привезу Диме твои останки в пакете! Я тащила на себе твою стокилограммовую тушу, рискуя заработать грыжу! У меня до сих пор спина болит!

Крик почти срывается с губ Киры, и до меня доходит, что я видел её злой, видел язвительной, но никогда ещё не видел её на грани настоящего отчаяния.

— И всё это, — она тычет в меня пальцем, и я понимаю, что если бы не сломанная нога, она бы сейчас меня придушила, — всё это ради того, чтобы ты, жалкий манипулятор, мог провести со мной лишние пять минут?!

Между нами можно жарить яичницу — настолько накалилось пространство.

— Ты не просто идиот, Поляков, — она делает ещё шаг, нависая надо мной. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Я тебе вторую ногу доломаю! Просто из принципа! Чтобы ты хотя бы не зря тут страдал! Чтобы точно было ради чего в больницу ехать!

Румянец заливает её скулы, глаза полыхают, и я понимаю, что никогда в жизни не видел ничего красивее этой женщины в момент, когда она хочет меня убить. Неправильно это, наверное. Признак какого-то психического отклонения. Но мне плевать.

— Кира, — начинаю, но она обрывает меня жестом.

— Молчать! Ты лишён права голоса! Ты лишён вообще всех прав! Ты...

И вот именно в тот момент, когда я уже приготовился принять мученическую смерть от рук самой красивой женщины на свете, небеса решают вмешаться.

Сначала на землю падает одна тяжёлая капля. Она шлёпается на капот машины со звуком пистолетного выстрела. Потом вторая, третья. И в следующую секунду на нас обрушивается стена воды. Настоящий библейский потоп. Небо раскалывается от оглушительного раската грома, и земля под колёсами вздрагивает.

— В дом! Быстро! — командует Дима, перекрывая шум ливня.

Они подхватывают меня под руки — Дима справа, Сашка слева — и почти бегом тащат к крыльцу. Кира остаётся стоять под дождём ещё секунду, и я вижу, как струи воды стекают по её лицу, смешиваясь то ли со слезами ярости, то ли просто с дождевой водой. Её волосы прилипают ко лбу, куртка намокает за секунды.

Но она не двигается. Стоит и смотрит мне вслед. Ярость, непонимание и ещё одна эмоция, которую я не могу разгадать, сменяют друг друга на её лице.

Меня практически вносят в дом. Мир качается и плывёт. Опускают на старый скрипучий диван, и я шиплю от боли.

И в тот самый момент, когда моё многострадальное тело проваливается в продавленные пружины, по всему дому гаснет свет. Полная темнота, в которой различаются только три вещи: шум ливня за окном, тяжёлое дыхание людей и хлопок входной двери.

Кира зашла внутрь.

— Короче, — раздаётся голос Димы из темноты, и я различаю в нём смесь усталости и веселья. — Свечи где-то должны быть. Саш, помнишь, в том шкафу?

— Ищу, — доносится ответ.

А я лежу на диване в темноте, с повреждённой ногой, в компании своего лучшего друга, его девушки и женщины, которая сейчас меня ненавидит всеми фибрами души. Где-то рядом, в пеленающей черноте, она стоит мокрая, злая и, возможно, всё ещё сжимает в руках мой паспорт как улику.

И я понимаю, осознаю всей своей промокшей, избитой, влюблённой душой, что живу лучший день своей жизни.

Попалась, моя грозная валькирия. Теперь ты от меня никуда не денешься.