Глава 4

Глава 4

КИРА

Снаружи ливень лупит по крыше, по стенам, по окнам, будто небеса решили утопить этот несчастный клочок земли. Внутри к рёву воды примешивается тяжёлое дыхание трёх человек и скрип дивана под стокилограммовым телом раненого балбеса.

— Отлично, — раздаётся из темноты спокойный, как всегда, Димин голос. — Просто великолепно. Щиток на улице. В такую погоду я туда не полезу. Саш, свечи.

— Ищу, — доносится шуршание Сашки где-то в районе старого комода. — Я думаю, тут должны быть, на всякий пожарный.

На «пожарный», значит, а у нас тут случай похлеще. Локальный апокалипсис с одним пострадавшим и одной ведьмой, которая вот-вот начнёт извергать проклятия.

Щелчок зажигалки, и в темноте вспыхивает маленький, дрожащий огонёк, выхватывая Димино лицо. Он подносит пламя к толстой восковой свече, и комната наполняется тёплым, живым светом. Тени мечутся по стенам, превращая и без того жуткий дом в декорации к готическому роману.

Сашка ставит на стол ещё пару свечей, и становится светлее. Теперь я различаю их обоих. Сашка побледнела, тревога расплывается по лицу. Дима собран, сканирует пространство. И он… Гоша. Лежит на диване, прикрыв глаза. Промокшая одежда прилипла к телу, борода потемнела от воды, а гримаса на лице выдаёт каждую волну боли, которую он тщетно пытается спрятать.

Болван. Какой же он болван. И какой же… человеческий.

— Так, — Дима подходит к дивану. — Что с ногой?

— Хрустнула, как чипсы, — доносится тихий ответ Гоши, но глаз он так и не открывает. — Со вкусом бекона, кажется.

Даже сейчас он пытается шутить. Меня разрывает на две части: одна хочет врезать ему для профилактики, вторая, неожиданно и пугающе, хочет приложить к его лбу холодный компресс.

— Нужно в больницу, — констатирует Дима. — Я, всё таки, съезжу, узнаю, что с дорогой. Если размыло, то…

Он не договаривает, но я и так понимаю. То мы тут надолго. Вместе. Трое в лодке… не считая «калеки».

— Я с тобой, — тут же отзывается Сашка.

Дима молча соглашается, одним движением подбородка. Они без слов, на одной волне. Настоящая команда. А я тут как пятая нога у собаки. Или как бита в руках у пацифиста. Совершенно неуместный элемент.

Они быстро одеваются. Дима натягивает непромокаемую куртку, Сашка находит какой-то старый дождевик.

— Кир, — Сашка подходит ко мне, и на её обычно живом лице застыла бледная маска с огромными глазами. — Ты присмотри за ним, ладно? Там на кухне должна быть старая аптечка.

Она смотрит на меня так, будто оставляет мне не взрослого мужика, а хомячка-эпилептика. Пожимаю плечом. Что мне ещё остаётся?

— И не убей его, пожалуйста, — добавляет шёпотом мне на ухо. — Он хоть и дурак, но хороший.

Хлопает входная дверь. Шум дождя на секунду врывается в дом, а потом снова глохнет, приглушённый стенами.

Мы одни.

Дом разом притих. Только потрескивают свечи, барабанит дождь по крыше и Гоша тяжело дышит сквозь стиснутые челюсти.

Стою посреди комнаты, скрестив руки на груди. Что делать дальше? Включить режим «снежная королева» и сидеть в углу, пока он не помрёт? Или всё-таки выполнить Сашкину просьбу и изобразить сестру милосердия?

Тихий, почти беззвучный стон все же срывается с его губ.

Проклятье.

— Где эта долбанная аптечка? — спрашиваю громче, чем нужно, обращаясь скорее к стенам.

Иду на кухню. Филиал музея советского быта, а не кухня. В настенном шкафчике, скрипя ржавыми петлями, обнаруживается жестяная коробка с красным крестом. Внутри лежит пачка пожелтевшей ваты, бинт, ставший серым от времени, и, о боги, пузырёк зелёнки. Полный. Видимо, самое ценное, что хранил этот дом.

Возвращаюсь в комнату. Гоша смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Медсестра, — хрипит он. — Вы принесли мне яд? Я готов.

— Почти, — бросаю аптечку на стол. — Зелёнка. Будешь у меня красивый. Пятнистый, как леопард-неудачник.

Поскольку выбора у меня не остаётся, подхожу к дивану и опускаюсь на самый его край.

— Так. Показывай свои боевые раны, капитан.

Гоша смотрит на меня, и между бровей появляется морщинка. Смущение? Целый капитан полиции смущается?

— Там… одежду бы снять, — говорит он, и тон вдруг опускается ниже. — Промокшая вся.

Всё внутри ухает вниз. Я должна снять с него одежду.

— Вполне логично, — отвечаю с деланным спокойствием. Руки вдруг становятся чужими и непослушными. — Давай, помогай.

Начинаем с толстовки. Пытка в чистом виде. Мне приходится наклоняться к нему очень близко. Жар его тела пробивается даже сквозь насквозь промокшую ткань. Он пытается помочь, приподнимается, морщась, и наши руки постоянно сталкиваются. Его пальцы горячие, а мои превратились в ледышки.

Наконец, толстовка летит в сторону, как ядовитая змея.

Замираю.

Под светом свечей его обнажённое тело выглядит… впечатляюще. Никакого «плюшевого» добряка. Широкие плечи, мощная грудь, покрытая лёгкой рыжеватой порослью, рельефные мышцы рук. И всё настоящее, живое, тёплое. Тело мужчины, который работает им, а не просто носит на себе и фотографирует в зеркале спортзала.

На предплечье тянется длинная, рваная ссадина, из которой всё ещё сочится кровь. Но мой взгляд приковывает другое.

Чуть ниже, на левом боку почти у самых рёбер, отчётливо белеет старый и по-настоящему серьёзный шрам длиной в добрых пятнадцать сантиметров. След от ножа? Или чего похуже?

Смешно уже не будет. Злость и сарказм выдувает из меня, как сквозняком, и на освободившееся место заползает цепкое любопытство. Кто ты такой на самом деле, капитан Поляков?

— Что, никогда шрамов не видела? — тихо спрашивает он, заметив мой взгляд.

— Видела, — отзываюсь, возвращаясь в реальность. — Но обычно они у моих клиентов не на теле, а на душе. Хотя, судя по твоим выходкам, у тебя и там всё в рубцах.

Беру вату и смачиваю её водой из кастрюли, которую предусмотрительно успела набрать Саша. Начинаю осторожно промывать ссадину на руке. Он шипит, но не дёргается. Мои пальцы касаются его горячей, упругой кожи. Стараюсь дышать ровно и думать о процессе. Дезинфекция, обработка, перевязка. Просто медицинская процедура.

Но пальцы подло дрожат, а его тяжёлый, внимательный взгляд буравит мою макушку. Когда я смачиваю ватку зелёнкой и прикасаюсь к ране, он резко вздрагивает, и его рука инстинктивно хватает мою за запястье.

Оба замираем. Хватка несильная, но твёрдая. Просто инстинктивный порыв унять жжение. Моя рука с зелёной ваткой застывает в миллиметре от его кожи, а его пальцы смыкаются на моём запястье.

Когда я наконец поднимаю глаза и наши взгляды намертво сцепляются, вся моя привычная броня из сарказма и острых колючек моментально рассыпается в прах. В глубине его зрачков я читаю не только пульсирующую боль, но и нечто гораздо более пугающее в своей искренности, похожее на доверие.

Сейчас этот человек находится полностью в моей власти, израненный и лишившийся сил, однако он по собственной воле вверяет мне свою жизнь и право распоряжаться его страданиями. Ощущение этой внезапной беззащитности пробирает до самых костей ледяным ознобом, который кажется куда сильнее даже недавнего медвежьего рёва в лесной чаще.

Гоша медленно разжимает пальцы, освобождая моё запястье.

— Прости, — шепчет он.

Молча качаю головой и заканчиваю обрабатывать рану.

— Теперь нога, — выдавливаю из себя.

Сглатываю. Нога значит… джинсы.

— Я сам, — говорит он, угадав мои мысли, но попытка приподняться и дотянуться до пояса вызывает у него гримасу. Пальцы скребут по промокшей ткани и бессильно опускаются.

Пауза. Он смотрит на меня, и смущение написано на его лице крупным шрифтом. Мне самой неловко до зуда.

— Прости, но… кажется, тебе придётся помочь, — практически выдыхает.

У меня внутри всё переворачивается. Этот весёлый, громкий, самоуверенный балбес просит меня о помощи.

Наклоняюсь. Комната сжимается до размеров дивана. Мои пальцы находят холодную металлическую пуговицу на его поясе. Жар его тела просачивается сквозь джинсу.

Так, Данилова, просто штаны раненого балбеса, который почему-то очень горячий… СТОП.

Секунду колеблюсь. Ещё одно движение, и… Нет, это слишком.

Резко выпрямляюсь.

— Есть другой способ.

Беру из аптечки старые ножницы. Лезвия тупые и покрыты ржавчиной. Он смотрит на меня с недоумением.

— Лежи смирно, — командую.

Вонзаю ножницы в ткань у колена и начинаю резать. Штанина поддаётся с трудом, с мерзким скрежетом. Лодыжка распухла и приобрела зловещий сине-фиолетовый оттенок. Выглядит паршиво.

— Похоже на перелом, — констатирую, стараясь попадать в тон доктора из районной поликлиники. — Или сильный вывих.

— Скажи что-нибудь ободряющее.

— Ты останешься жив... наверное.