Глава 5

Глава 5

ГОША

Боль в ноге отступает на второй план, но я терплю. Я готов вытерпеть что угодно, лишь бы она сидела так близко. Лишь бы её волосы падали мне на грудь, а её сосредоточенное дыхание касалось моей кожи.

Кира пахнет дождём и чем-то неуловимо-цитрусовым. Грейпфрутом? И ещё — мокрой зеленью, как трава после ливня. Моя личная, персональная гроза.

От вида её склонённой головы и фиолетовой пряди, выбившейся из причёски на щеку, по рёбрам разливается горячая, ноющая до одури нежность.

Мой гениальный план «притворись беспомощным, чтобы она тебя спасла» сработал слишком хорошо, превратив меня в конченого, стопроцентного идиота. Я совершенно не учёл, что она не просто разозлится, а по-настоящему, до смерти испугается. Когда она вылетела из машины с битой, я увидел там, в лесу, не ярость и злость, а первобытный ужас в её глазах, который был целиком за меня.

И от этого осознания мне во сто крат хуже, чем от повреждённой ноги и медведя вместе взятых.

Она поднимает на меня глаза. Злость из них ушла. Осталась только усталость...

— Прости меня, — говорю тихо.

Её бровь удивлённо ползёт вверх.

— За что на этот раз? За то, что ты существуешь? За то, что из-за тебя я пропустила ужин? Список длинный, Поляков, уточни.

— За то, что напугал тебя.

Кира фыркает. Натягивает обратно свой сарказм, как застёгивает молнию на кожанке.

— Испугал? Меня? Поляков, ты переоцениваешь свои возможности. Меня даже медведь не напугал. Просто разозлил, как и ты.

— Врёшь, — говорю мягко. — Я видел твои глаза, когда ты подумала, что медведь меня…

Обрываю на полуслове, когда она отводит взгляд.

— Кира, — протягиваю руку и осторожно касаюсь её пальцев. Она не отдёргивает. — Посмотри на меня.

Она медленно поворачивает голову. Свечи играют рыжими бликами в её зрачках, и их глубина затягивает меня целиком.

— Я облажался, — говорю. — По полной программе. Я вёл себя как самовлюблённый кретин. Но… у меня была причина.

— Дай угадаю, — она всё ещё пытается вернуть свой сарказм, но слова выдают её, подрагивая на выдохе. — Ты поспорил с Димой на ящик пива, что сможешь меня разыграть?

— Хуже, — глубокий вдох. Прыжок без страховки. — Помнишь нашу первую встречу? Ну, тогда… в лесу. Когда ребят вытаскивали.

Кира коротко дёргает подбородком.

— Я тогда за Димоном приехал. Выхожу из машины, а там… ты. Летишь, как фурия. Волосы развеваются, взгляд прожигает, огонь инквизиции, в руках — бита. Ты готова была разнести в щепки весь мир ради подруги. Ты на меня тогда так посмотрела, будто я — главный экспонат в кунсткамере. И назвала «рыжим клоуном».

На её губах проскальзывает тень улыбки.

— Я помню.

— А я с того дня спать не могу, — выпаливаю. — Я всё время думаю о том, как у тебя взлетает бровь, когда ты язвишь. О том, как ты стучишь пальцами по столу, когда злишься. О том, как ты смотришь на мир, будто он тебе должен, и ты прямо сейчас идёшь забирать долг. С процентами и с битой.

Она молчит. Просто смотрит на меня.

— Я пытался быть нормальным. Пытался шутить, быть весёлым. Думал, может, сработает. Но рядом с тобой у меня в голове отключается всё, кроме одной мысли: «Господи, какая женщина». И я начинаю нести чушь, делать глупости… лезть к медведю, на дерево. Я просто хотел, чтобы ты… заметила меня, как мужчину.

— Как кого? — шепчет она.

— Как мужчину.

Беру её руку и подношу к своим губам. Целую костяшки её пальцев. Один за другим. Она вздрагивает, но руку не убирает.

Уголок её рта дрожит, ресницы опускаются ниже, и на одно бесконечное мгновение она просто девчонка, растерянная перед такой обезоруживающей прямотой.

Медленно наклоняюсь к ней. Её глаза становятся огромными. Она не отстраняется. Губы приоткрыты, влажные. Я ловлю её дыхание на своих губах. Ещё миллиметр. Один крошечный миллиметр…

И в этот момент за окном раскат грома бьёт по стёклам, рамы дребезжат. Пламя свечей на миг пригибается к столу.

Гром становится для неё спусковым крючком. Она отшатывается, как от удара, словно очнувшись от наваждения. Вскакивает с дивана, делает два шага к окну и замирает, спиной ко мне. Я вижу, как напряжены её плечи, как она обхватывает себя руками. Молчание между нами давит громче любого грома. Потом она медленно, почти неосознанно, касается пальцами своих губ. Туда, где я почти…

Не оборачиваясь, она глухо произносит:

— Холодно, дров нет.

Мой взгляд упирается в её спину, а в голове молотом бьёт мысль о том, что я почти прорвался... Почти.

— Не замёрзнем, — говорю хрипло, пытаясь вернуть хоть каплю той близости. — У меня температура. Могу поделиться.

Кира медленно оборачивается, и с её лица сползает досада, обнажая страх и нечто дикое, как у загнанного в угол зверя, а её взгляд прикован ко мне так, будто я держу в руках гранату.

— Не смей, — шепчет она. — Не смей так делать, Поляков.

И в этом её «не смей» я слышу отчаянную мольбу. Только вот не сметь что? Лезть к медведю? Или к ней?..