Глава 6

Глава 6

КИРА

— Даже не надейся, Поляков, — выпаливаю, сама не понимая к чему.

Надеяться? На что? На то, что я сейчас растаю, как пломбир на солнце, и упаду в твои объятия, потому что ты сказал пару красивых слов? На то, что я забуду, как полчаса назад была готова убить тебя за твою идиотскую манипуляцию?

Стою у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник, и спиной ловлю его прожигающий взгляд, от которого внутри закипает бешенство, ведь его дурацкое признание пробило мою оборону, лишив меня спасительного равнодушия.

— Я просто констатирую факт, — хрипит устало, но со смешливыми нотками. — Я горячий. В медицинском смысле. А ты замёрзла. По законам физики, мы должны прийти к термодинамическому равновесию.

— По законам физики, Поляков, если я тебя сейчас ударю, твоё тело приобретёт ускорение и вылетит в это окно. Закон сохранения импульса. Не провоцируй меня.

Минута тянется за минутой, а пространство вокруг заполняет только шум дождя и предательский стук моих собственных зубов. Сырой холод пробирается под одежду и вгрызается в кожу, заставляя меня дрожать уже не от злости.

Проклятье.

— Нужно найти ещё одеяла, — бормочу, отходя от окна.

Начинаю рейд по шкафам. Старый шифоньер в углу отвечает на мои попытки открыть его протяжным, предсмертным скрипом. Внутри пахнет нафталином так, будто здесь мумифицировали целую армию моли. На полках лежат стопки пожелтевшего белья и два тонких, колючих шерстяных пледа, которые, кажется, помнят ещё Хрущёва.

Беру их. Лучше, чем ничего.

Возвращаюсь к дивану. Гоша смотрит на меня, и озорные огоньки пляшут по его лицу, несмотря на боль.

— О, — говорит он. — Винтажный текстиль. Наверняка впитал в себя дух эпохи. И всех её клопов.

— Заткнись и укрывайся, — бросаю ему один плед.

Рыжий с трудом укрывает пледом ноги, я же забираюсь в кресло в дальнем углу, чтобы закутаться во второй. Колючая ткань, словно связанная из сухой крапивы, при этом совершенно не даёт тепла.

Свечи оплывают, создавая причудливые восковые сталагмиты на столе. Обнимаю себя руками, пытаясь согреться, но дрожь только усиливается.

Гоша кашляет. Один раз, потом второй. Он ёжится под своим жалким пледом. У него наверняка жар. А я сижу тут, в углу, как гордая идиотка, и замерзаю из принципа.

Гениально, Кира. Просто гениально. Премия Дарвина по тебе плачет.

— Так не пойдёт, — говорит он тихо. — Ты заболеешь.

— О себе беспокойся, герой.

— Я беспокоюсь. Если ты заболеешь, кто меня потащит в больницу? Мне нужна здоровая, сильная медсестра.

Он снова улыбается. И эта усталая, нежная улыбка окончательно ломает мой дурацкий гонор.

— Что ты предлагаешь? — сдаюсь я. — Обняться с печкой, которой нет?

— Предлагаю нарушить твоё личное пространство в терапевтических целях. Иди сюда.

Молчу, судорожно перебирая в уме контраргументы, которые твердят, что всё происходящее — одна большая глупость, что он манипулятор, и я его ненавижу. Однако тело, наплевав на доводы рассудка, предательски жаждет тепла, и, если быть до конца честной, далеко не только его. Сколько я уже без мужика?...

— Биологию не обманешь, Кира, — продолжает он, будто читая мои мысли. — Два тела выделяют больше тепла, чем одно. Особенно если одно из них с температурой. Считай… сеансом физиотерапии.

— Я лучше в обнимку с этим пыльным чучелом лося буду спать, — дёргаю подбородком в сторону лосиной головы, сиротливо висящей на стене.

— Лось холодный. И рогами может ткнуть. А я мягкий... местами.

Гоша смотрит на меня с отчаянной, искренней просьбой.

— Ладно, — выдыхаю. — Но только потому, что я не хочу, чтобы ты тут окочурился, и мне придётся тащить твой труп. Он тяжелее живого. Имей в виду, Поляков, одно неловкое движение, и я использую на тебе приём, который мне показывал Дима. Он называется «удушение питона».

— Звучит эротично, — шепчет он, когда я подхожу.

— Тебе понравится. Первые три секунды.

Бросаю на диван свой колючий плед и ещё одно одеяло, которое нашла в том же шкафу. Получается некое подобие неуютного, пахнущего пылью гнезда.

Укладываюсь на самый краешек кровати спиной к нему, и между нами образуется собственная Антарктида.

— Гениально, — говорит он мне в спину. — Так мы точно согреемся.

— Не ной.

Но я и сама понимаю, что это глупо. Поворачиваюсь на другой бок, лицом к нему. В полумраке его лицо кажется высеченным из камня. Тени залегли под глазами, скулы заливает лихорадочный румянец.

— Кира, — шепчет он. — Просто… иди сюда.

Сдаюсь окончательно и бесповоротно. Моя промёрзшая кожа словно шипит от соприкосновения, и он тут же заключает меня в живые объятия. Уткнувшись носом ему куда-то в шею, вдыхаю дикую, первобытную смесь дождя и его собственного, необъяснимого запаха, от которого мгновенно сносит крышу.

— Вот так, — выдыхает он мне в волосы. — Уже лучше.

Несколько минут мы лежим неподвижно, и я стараюсь не двигаться, даже не дышать, пока мозг судорожно анализирует ощущения. Его тяжёлая, уверенная рука на моей талии, случайное касание ног и ровное дыхание у самого виска заставляют пульс отбивать безумную дробь где-то под рёбрами. Внутренний голос упрямо твердит, что всё это лишь физиология, простая реакция на источник тепла и ничего личного.

Ага. Конечно.

Гоша шевелится, и его рука скользит с талии вверх, забираясь под мою куртку. Я вздрагиваю, когда теплая, чуть шершавая ладонь ложится на спину, а пальцы начинают медленно, почти невесомо, чертить на коже узоры.

— Перестань, — шепчу.

— Что перестать? — так же шёпотом отвечает он.

— Вот это.

— Я тебя согреваю, — невинно сообщает он, а его пальцы поднимаются выше, к моим лопаткам. — Улучшаю кровообращение.

Врунишка.

Подняв голову, я оказываюсь всего в паре сантиметров от его лица, и тело предательски, без всякого спроса, начинает плавиться под взглядом его глаз, почти чёрных в полумраке и обещающих, что в этом мире больше нет ничего, кроме нас.

И я ломаюсь.

Моя рука, до этого безвольно лежавшая на его груди, начинает двигаться. Пальцы сами находят край его футболки, задирают её. Веду ладонью выше по рельефу пресса, заставляя мышцы под моим прикосновением мгновенно окаменеть. Он замирает, а когда он запрокидывает голову, прикрывая глаза, по его телу проходит судорога, и я чувствую, как бешено колотится пульс в ямке у шеи. Наблюдать, как он теряет контроль, пьянит сильнее любого вина.

— Кира… — хрипит он.

— Заткнись, Поляков, — выдыхаю ему в губы.

И он целует меня голодно, отчаянно, почти со злостью. Впиваюсь в его губы в ответ, выплескивая в этот поцелуй всю свою злость, смущение и отчаянное, непрошеное влечение, и мне совершенно безразлично, что его борода жестко царапает кожу.

Его рука скользит с моей спины, зарываясь в волосы и властно сжимая их у самого затылка, а наш поцелуй превращается в жадную, отчаянную битву, в которой мы пытаемся поглотить друг друга без остатка. Когда лёгкие начинают гореть, отрываюсь от его губ, судорожно хватая ртом воздух, и мы просто смотрим друг на друга, оглушённые произошедшим.

— Я же просила… так не делать.

— А я не люблю, когда меня просят, — говорит он, и смех прорывается сквозь хрипоту.

Его губы находят мою шею, и я откидываю голову, пока он медленно, влажно выцеловывает дорожку от самого уха до ключицы. Мои руки сами блуждают по его груди и плечам, натыкаясь на рубец старого шрама на боку. Стоит мне провести по нему кончиком пальца, как его тело отзывается короткой, едва заметной дрожью.

— Откуда? — шепчу.

— Долгая история, — выдыхает мне в шею. — Потом расскажу... если выживу.

Его рука снова находит мою спину и скользит ниже, на поясницу, на бёдра. Он прижимает меня к себе, и сквозь тонкую ткань джинсов всё становится предельно очевидно. Как сильно он меня хочет. И моё тело отзывается волной жара, которая не имеет никакого отношения к температуре.

Я начинаю расстёгивать его джинсы. Пальцы дрожат, но я справляюсь. Его рука накрывает мою.

— Кира, — смотрит на меня серьёзно. — Ты уверена?

— Я никогда ни в чём не уверена, Поляков. И в этом вся прелесть.

В тот момент, когда я пытаюсь стянуть с него джинсы, раздается короткий, отрывистый вскрик, а лицо его искажается гримасой боли. Сознание обжигает запоздалая мысль о раненой ноге, и я замираю, чувствуя, как весь жар и туман желания мгновенно улетучиваются.

— Чёрт, — шиплю, отстраняясь. — Прости, я забыла.

Отползаю на свой край, и по телу разливается унизительный стыд. Какая же я идиотка. Он ранен, ему больно, а я набросилась на него, как оголодавшая кошка. Хочется провалиться сквозь пол, а ещё лучше, отмотать время назад и всё-таки уйти спать в обнимку с пыльным лосем.

— Ничего, — он пытается улыбнуться, но выходит плохо. — Нога… напомнила о себе не вовремя.

Отодвигаюсь ещё дальше, обнимая колени.

— Нет, я… увлеклась. Прости.

Гоша протягивает руку и берёт меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Не извиняйся. Никогда. Слышишь?

Он притягивает меня обратно, но на этот раз не для поцелуев. Он просто обнимает меня, утыкаясь носом в мои волосы.

— Просто полежи со мной, — шепчет он. — Просто будь здесь.

Остаюсь и прижимаюсь щекой к его груди, где под самым ухом размеренно и сильно бьется его сердце. Он молча гладит меня по волосам, и в этом простом движении вдруг оказывается больше настоящей близости, чем во всех возможных поцелуях и словесных сражениях.

Дождь за окном стихает, переходя в монотонную, убаюкивающую капель. Пламя свечей танцует на стенах. И я, Кира Данилова, которая не доверяет никому и всегда спит с битой под кроватью, засыпаю в объятиях невыносимого, невозможного и... желанного идиота.