Глава 7

Глава 7

ГОША

Тишина, пришедшая на смену дождю, выдергивает меня из сна, за окном ещё только начинает рассветать и до сознания медленно доходит удивительная мысль, что я не только не умер от холода, а наоборот, мне невыносимо жарко.

А ещё до меня доходит её запах. Грейпфрут и неуловимо-пряная нота, уже въевшаяся в мою кожу. Моё тело, даже во сне, реагирует на неё, напрягаясь от близости.

Открыв наконец глаза, вижу спящую на моей груди Киру. Господи. Она спит здесь, в моих руках.

Её лицо, обычно одетое в маску сарказма и непробиваемой уверенности, сейчас абсолютно беззащитное. Ресницы отбрасывают лёгкую тень на щёку, губы, которые вчера воевали с моими, сейчас чуть приоткрыты и выглядят по-детски обиженными. Она бормочет во сне и сильнее прижимается ко мне, закидывая руку мне на живот.

Боль в ноге никуда не делась. Она тупо, монотонно ноет, напоминая о моём вчерашнем идиотизме. Но сейчас, в эту секунду, я готов простить и себя, и медведя, и даже то проклятое дерево. Тепло её тела, её спокойное дыхание у меня под боком действуют посильнее любого морфия.

Лежу, не шевелясь, стараясь не спугнуть хрупкое, невозможное мгновение. Изучаю её лицо, каждую родинку, каждую чёрточку. Вот она, настоящая Кира. Просто женщина, которая устала и позволила себе на одну ночь забыть о панцире. И она позволила себе это рядом со мной.

Резко, без предупреждения, вспыхнувшая под потолком лампочка заливает дом тусклым желтым светом вернувшегося электричества.

Кира вздрагивает от внезапного света и распахивает глаза. Секунду она смотрит на меня сонно, непонимающе. Зрачки расширены, ещё затянуты утренним туманом. А потом по лицу проносятся узнавание, осознание и ужас.

Она отскакивает от меня так, будто я внезапно превратился в того самого медведя. Отшатывается на другой край дивана, садится, лихорадочно запахивая свою куртку. Её лицо за секунду проходит все стадии от «Где я?» до «Что я наделала?!».

— Поляков… — начинает она сиплым ото сна голосом.

— Доброе утро, — говорю как можно мягче. — Или какое оно там.

Её взгляд мечется от меня к раскиданным одеялам, натыкается на собственную руку, неосмотрительно оставленную на мне, и щёки фурии тут же заливает густой, неотвратимый румянец.

— Я… я замёрзла, — выпаливает, вставая. — Исключительно вынужденная мера для выживания. Не думай себе ничего.

— Я и не думаю, — вру я, потому что каждая секунда этой ночи уже отпечаталась в подсознании, и я буду прокручивать их до конца своих дней.

Резкими, отрывистыми движениями она поправляет растрепавшиеся за ночь волосы.

— Надо сделать кофе, — бросает и уходит на кухню.

Остаюсь один, улыбаясь в потолок. Сколько бы она ни делала вид, что ничего не было, я помню, как она таяла в моих руках, и видел её спящей, а произошедшего уже не отменить.

Через пять минут она возвращается с двумя кружками. Одну ставит на пол рядом со мной. Вторую держит в руках. Она делает глоток, и смотрит на меня поверх края.

— Пей, — командует. — Тебе нужно согреться.

Беру кружку. Крепость не пала, но её защитники уже подкармливают осаждающих.

В этот момент снаружи доносится шум подъезжающей машины. Дверь распахивается, и в дом вваливаются Дима с Сашкой, а за ними — невысокий, суровый мужичок в синей куртке с надписью «Скорая помощь» на спине. Сельский фельдшер. Лицо у него такое, будто он всю жизнь принимал роды у инопланетян и его уже ничем не удивить.

— Пациент где? — басит, оглядывая комнату.

— Вон, на диване гнездится, — тут же отзывается Кира, указывая на меня подбородком. Уровень её сарказма подскакивает до запредельных высот. — Наш герой-любовник. Покоритель деревьев и сердец диких животных.

Фельдшер подходит ко мне, смотрит на ногу, цокает языком.

— Ну, здравствуй, Тарзан. Давай посмотрим, что у тебя там.

Его бормотание про вывих, возможную трещину в лодыжке и обязательный рентген проходит мимо ушей, потому что я неотрывно смотрю на Киру. Она прислонилась к стене и скрестила руки на груди, изображая полное безразличие, но я вижу, как её пальцы нервно теребят рукав куртки.

— Так, давление померяем, температуру, — продолжает фельдшер. — Шею поверни. Ссадин нет?

Поворачиваю шею, которую как раз осматривает фельдшер, и встречаюсь взглядом с Димоном. Он стоит прямо за спиной медика, и пока его глаза изучают мою кожу, уголок его рта медленно ползёт вверх в усмешке. Затем он переводит взгляд с меня на Киру, возвращает его обратно и едва заметно подмигивает одним глазом.

Мой взгляд падает на яркую отметину на шее Киры, и пока внутри разливается победное ликование, я понимаю, что Димон тоже все увидел, отчего мне едва удается сдержать рвущийся наружу смех. Что ж, дамы и господа, теперь у меня полный карт-бланш.

— В город надо, в травму, — заключает фельдшер, собирая свой саквояж. — Однозначно. Накладывать гипс или лангету.

— Я отвезу, — тут же говорит Сашка. — На нашей машине быстрее.

И тут я делаю свой ход конём. Медленно поворачиваю голову к Кире. Смотрю на неё самым несчастным, самым жалким и одновременно самым обаятельным взглядом, на который только способен.

— Нет, — говорю тихо, но отчётливо. — Я хочу, чтобы меня повезла Кира.

Все замолкают. Смотрят на меня, потом на Киру.

— Она… она уже спасла мне жизнь, — продолжаю, вкладывая в голос всю свою актёрскую мощь. — Я теперь только ей доверяю. Она мой ангел-хранитель... с битой.

Кира замирает, и ярость, вспыхнувшая в глубине её зрачков, расползается по лицу, от побелевших крыльев носа до упрямо стиснутых челюстей. Она всё поняла. Я загнал её в угол, где отказ после героического «спасения» выставит её бессердечной стервой, а согласие означает, что она снова останется со мной наедине, в её машине, на её территории.

Шах и мат, моя королева.

— Поляков, — чеканит она. — Ты сейчас играешь с огнём.

— Я всю жизнь играю, — отвечаю, не сводя с неё щенячьих глаз. — Пожалуйста.

Кира смотрит на Сашку, на Диму, ища поддержки. Но Сашка, которая до этого сочувствующе смотрела на неё, вдруг тихонько фыркает и прячет улыбку в воротник куртки. Она тоже всё поняла. И, кажется, на моей стороне. Дима с увлечённым видом изучает потолок, но его плечи предательски трясутся.

Взгляд, который Кира переводит на меня, сулит все круги ада, медленную мучительную смерть и, кажется, последующую варку в кипящем масле.

— Хорошо, — выдавливает она. — Я тебя отвезу. Но если ты в моей машине скажешь хоть одно слово не по делу, я высажу тебя на МКАДе в левом ряду. И буду смотреть, как ты ползёшь. Понятно?

— Так точно, — отвечаю, изо всех сил стараясь не выдать триумфа.

Пусть крепость ещё и не пала, но согласие её коменданта лично сопроводить меня в штаб победителя равносильно полной и безоговорочной победе.