Глава 8

Глава 8

КИРА

Дорога в город превращается в персональный филиал ада на колёсах. Я вцепилась в руль «Бегемота». В салоне ни звука. Мы оба молчим, но по-разному. Я закипаю, как забытый на плите чайник, а Гоша мурлычет. Не вслух, нет. Всем телом излучает самодовольство кота, который не просто съел сметану, а вылизал банку и задремал на тёплом подоконнике.

Его взгляд ползёт по мне, и я готова поклясться, что он при этом улыбается, наглый и невыносимый идиот.

Внутри бушует ураган. Стыд, злость, смущение и ещё одна непрошеная гостья, от которой хочется выскочить из собственной кожи. Я, Кира Данилова, которая выстраивала вокруг себя стены повыше кремлёвских, провела ночь в обнимку с мужчиной, потому что он попросил. Целовала его, будто от этого зависела моя жизнь. А потом уснула на его груди, как бездомный котёнок…

Провал по всем фронтам.

— Знаешь, а этот цвет тебе идёт, — тянет он, тихо и до неприличия довольно.

— Какой ещё цвет? — цежу сквозь зубы, не отрывая глаз от дороги.

— Такой… багровый. Очень гармонирует с твоей фиолетовой прядью. Прямо закат на Марсе.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, румянец заливает меня до ключиц, и он, конечно, это видит, зараза, и смакует, заметив мой пылающий вид ещё когда я проснулась. Теперь он этим наслаждается.

— Поляков, — чеканю. — Ты заключил со мной сделку. Одно слово не по делу, и ты вылетаешь на МКАД. Считай, лимит исчерпан.

— Если считать, то шесть слов, — невозмутимо парирует он. — И все по делу. Я сделал тебе комплимент. И кстати… — разворачивается ко мне, и кожу на затылке покалывает. — Мой «комплимент» на твоей шее Дима тоже оценил. Сказал, у меня хороший вкус. И, цитирую, «неожиданно художественный подход».

Смотрю на себя в зеркало заднего вида ещё раз. Твою ж... Машку за ляжку! Кровь отливает от лица и с грохотом бьёт в виски. Вдавливаю педаль тормоза, «Бегемот» визжит шинами и замирает посреди просёлочной дороги. Ремень безопасности впивается в плечо, бросая вперёд.

Медленно поворачиваюсь к нему.

Он откинулся на сиденье, смотрит на меня с азартом и вызовом в каждой чёрточке лица. Ни грамма раскаяния.

— Ты, — шиплю, срываясь на полушёпот. — Ты хоть понимаешь, что творишь?

— Пытаюсь поговорить со своим ангелом-хранителем.

— Я не ангел, Поляков! Я сейчас тебя придушу! Собственными руками! Ты пролез туда, куда никого не пускали! Заставил чувствовать! Испуг, злость, нежность… Смешал всё в один гремучий коктейль, и я понятия не имею, что с этим делать! А ты сидишь и хвастаешься, что пометил территорию перед напарником!

Выдыхаю. Всё, я выплеснула это. Все слова, которые нужно было проглотить.

Его молчание длится секунду, две, пять. Я начинаю различать стук мотора и одинокую птицу в лесу. Каждое мгновение его молчания режет по живому.

Зачем я это сказала? Зачем показала, насколько сильно он на меня действует?

А потом он обречённо вздыхает.

— Чёрт, Кира, — усталость сквозит в каждом слоге. — Я не знаю, как с тобой правильно. Я всё делаю не так. Думал, если буду смешить тебя, ты перестанешь смотреть на меня, как на пустое место. А в итоге напугал и разозлил. Но я не хочу стирать эти сутки. Ни одной секунды. Даже той, где ты меня чуть не придушила.

Гоша протягивает руку и накрывает мою на рычаге переключения передач. Тепло его кожи прошивает меня насквозь, от запястья до позвоночника, и я понимаю, что не могу отнять руку.

— Думаешь, мне не страшно? — криво улыбается, и улыбка эта больше похожа на гримасу. — Да я… я, блин, три года ни с кем не мог просто нормально поговорить. После того, как мне… в общем, когда тебе отказывают, это… короче, я решил, что ну его на фиг. А потом появилась ты с битой. И я веду себя как полный идиот. Потому что не знаю, как по-другому. Я просто… не хочу тебя терять, Кира.

Он замолкает. Его большой палец начинает выводить круги на моей коже, и от этого простого, почти невинного движения всё внутри колотится.

— И я не могу перестать думать о том, как ты целовала меня, — вдруг тихо, почти шёпотом, с хрипотцой, от которой подкашиваются коленки. — Я теперь знаю твой вкус, и это сводит меня с ума.

Земля уходит из-под ног, и хотя я всё ещё сжимаю руль, мир вокруг предательски качается. Уши полыхают так, что, кажется, ещё немного, и они задымятся, а во рту пересохло, будто я жевала песок. Тягучая, горячая тяжесть разливается внизу живота, и я не могу на него смотреть, потому что стоит мне только встретиться с ним взглядом, как я пропаду окончательно и бесповоротно.

— Мы оба побитые жизнью идиоты, которые боятся доверять, — продолжает он, мягче и настойчивее. — Просто я решил рискнуть первым. И я не отступлю. Даже если ты будешь грозиться высадить меня на МКАДе. Я просто поползу за тобой.

Смотрю на дорогу. Губы расползаются в улыбке сами по себе, помимо моей воли, и я ничего не могу с этим поделать. Внутри разрастается странное, пугающее тепло, ярость куда-то отступает, и на её месте остаётся растерянность.

— Ты невыносим, — говорю и слышу в собственном голосе непрошеную, неуместную нежность.

— Знаю, — я не вижу, но знаю наверняка, что он улыбается. — Поехали, медсестра, а то мой перелом срастётся прямо здесь от силы твоей любви.

Включаю передачу, трогаюсь с места. В салоне всё стало другим. И я, кажется, за всю жизнь ни разу не оказывалась в такой растерянности: злиться мне или радоваться.