Глава 9

Глава 9

ГОША

В травмпункте пахнет безысходностью и спиртом. Мне накладывают тяжёлый, белый, уродливый гипс до самого колена и вручают костыли. Я смотрю на свою новую «конечность» и чувствую себя нелепым пиратским капитаном, который променял деревянную ногу на гипсовую.

Когда меня выкатывают на улицу, Кира молча ждёт меня у машины, скрестив руки на груди. Лицо застыло, ни одна эмоция не просачивается наружу. Переговоры, кажется, снова зашли в тупик.

— Куда тебя? — бросает, когда я, кряхтя, устраиваюсь на пассажирском сиденье. — Адрес своей берлоги помнишь?

И тут я понимаю: вот он, мой единственный шанс, который нельзя упускать.

— Не могу домой, — говорю самым страдальческим тоном, на который способен.

— Это ещё почему? — её бровь взлетает вверх. — Медведь и туда добрался? За вареньем?

— Хуже. У меня пятый этаж без лифта. Я с этой бандурой туда просто не поднимусь.

Она замирает. Я наблюдаю, как на её лице в ускоренном режиме сменяются раздражение, жалость и злость на собственную жалость. Благородство побеждает, но с очевидным скрипом.

— А друзья? Дима? — спрашивает с последней надеждой.

— Дима в командировку улетает сегодня вечером. А других просить… — делаю скорбное лицо. — Некого.

Кира издаёт звук, средний между стоном и рычанием.

— И что ты предлагаешь, Поляков? Жить у меня в багажнике?

— Может у тебя есть диван? — говорю, глядя на неё щенячьими глазами. — Я буду тихим. Честно. Буду лежать, не отсвечивать и смотреть сериалы. Ну, может попускаю немного слюни на твою подушку.

Она закрывает глаза и несколько секунд молчит, видимо, мысленно пересчитывая все грехи, за которые ей послано это наказание.

— Неделя, — наконец выдыхает она. — Одна неделя, Поляков. Пока не найдёшь себе сиделку или не научишься летать. И если я найду хоть один твой грязный носок не в корзине для белья, сделаю из него кляп и скормлю тебе же. Понял?

— Так точно, госпожа! — радостно отзываюсь.

Операция «Троянский конь» успешно завершена. Я в крепости.

Первые дни нашего сожительства напоминают военные действия на коммунальной кухне. Я, неуклюжий и огромный на своих костылях, постоянно роняю чашки, задеваю полки и рушу пирамиды аккуратно расставленных банок. Её идеально организованный мир трещит по швам под натиском одного рыжего стихийного бедствия.

Она бесится, шипит, ругается, но… помогает. Помогает доковылять до туалета, ворча, что я «развалился, как барин». На ужин ставит передо мной тарелку с пельменями, щедро политыми сметаной и посыпанными каким-то нереальным количеством укропа — «чтобы заживало быстрее». И я понимаю, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее этих пельменей.

Вечером мы молча смотрим кино, сидя на разных концах дивана, но с каждым днём расстояние между нами сокращается. Сначала на десять сантиметров. Потом на двадцать, а на третий день я засыпаю, и моя голова сама собой падает ей на плечо. Она не сталкивает её.

Самым сложным испытанием становится душ.

— Я не могу, — говорю, стоя на пороге ванной. — Я гипс намочу.

Кира смотрит на меня, потом на ванную, потом снова на меня.

— Есть варианты, — говорит деловым тоном. — Пакеты для мусора и скотч. Будем мумифицировать твою ногу.

Через десять минут моя нога, замотанная в три слоя чёрных пакетов и обмотанная скотчем, напоминает контрабандный товар.

— Давай, — командует. — Залезай.

Пытаюсь перелезть через бортик ванны, опираясь на костыли, и чуть не падаю. Она подхватывает меня, обе её руки смыкаются на моём торсе. Я наваливаюсь на неё всем весом. Мы стоим так, в тесном пространстве ванной, прижавшись друг к другу. Я ощущаю частый стук её пульса через тонкую футболку, прямо у моего пресса, и от этого ритма кровь приливает совсем не к голове.

Она прижимается крепче, пытаясь удержать равновесие, а я молюсь всем богам, чтобы она не опустила взгляд ниже пояса. Мои боксеры сейчас не в состоянии скрыть ровным счётом ничего. Ситуация становится до опасного неловкой. И до чёртиков возбуждающей.

— Я помогу, — шепчет она, и по скулам моментально расползается горячий розовый цвет.

Помогает мне сесть в ванну, протягивает душ. Вода стекает по моему телу, пар заполняет маленькую комнату. А она сидит на краю ванны, спиной ко мне, и делает вид, что увлечённо изучает узор на плитке. Но я ловлю в отражении на хромированном смесителе её смущённое и невозможно красивое лицо.

Скольжу взглядом по её напряжённой спине, по изгибу шеи, и меня накрывает почти животным желанием притянуть её к себе прямо в ванну, наплевав на гипс, на костыли, на всё. Стискиваю мочалку и заставляю себя думать о протоколах допросов. О чём угодно, только не о том, как с её мокрых волос срывается капля и ползёт по шее вниз, за воротник футболки.

Когда я заканчиваю, она протягивает мне полотенце.

— Спасибо, — хриплю.

— Не за что, — так же тихо отвечает, не поднимая глаз. — Гигиену ещё никто не отменял. Даже для идиотов.

Вечерний киносеанс прерывает звонок с неопределившегося номера, на который я, после секундного колебания, все же отвечаю.

— Да.

— Георгий, — в трубке мгновенно узнаваемый холодный, властный женский тон. Мать. Вот же дьявол! Специально зашифровалась. — Отец в ярости. Он узнал о твоей травме. Мы выезжаем. Будем у тебя через час.

У меня внутри всё холодеет.

— Не надо. Я не дома.

— Что значит «не дома»? Где ты? Георгий, немедленно назови адрес. Твой отец… мы уже в машине. Обсуждению не подлежит.

Кира ловит мой взгляд и хмурится, потому что нотки напряжения в голосе не спрячешь за напускной бодростью.

— Я сказал, не надо, — чеканю и сбрасываю вызов.

— Проблемы? — спрашивает она.

— Небольшие. Семейные, — отвечаю, пытаясь улыбнуться. — Родители волнуются.

Но я знаю, что за словом «волнуются» прячется контроль. Не удивлюсь, если мама сейчас раздобудет адрес Киры и заявится. Московские пробки в кои-то веки оказались бы кстати.